– Что-нибудь стряслось, капитан? – спросил он мягко. – Опять этот ублюдок Шерман?

Пинкни, благодарный, что может облегчить душу перед молодым участливым слушателем, пересказал ему свои смутные страхи.

– Если дома не существует, – сказал он Джо, – это все равно как бы не существовало ни меня, ни моего отца, ни деда. Возможно, янки сожгли дом, но точно я не знаю. И не хочу знать. Мне хочется верить, что там все точно так же, как перед нашим отъездом в Виргинию. Одно дело понимать, а другое – знать. Я вынужден понимать, что жизнь изменилась. Но не обязан знать. Я еще не готов к этому.

Пальцы Мэри порхали в каскадах паутинного кружева, обрамляющего горловину серого платья.

– Ах, Пинни, – сказала она, войдя в гостиную, – ты не находишь этот воротник слишком легкомысленным? О, как ты хорошо выглядишь. Надеюсь, Стюарт Нас не подведет. Он растет быстро, как сорная трава. Все становится ему мало. Мне бы не хотелось иметь светский вид. Я чувствую себя такой кроткой, такой умиротворенной, собираясь в дом Божий. А если я сниму это кружево, придется убирать весь лиф. Платье такое старое. Приходится носить старые вещи. Как я в нем выгляжу?

– Великолепно, мама.

– Зато я не надеваю драгоценностей. Это слишком суетно.

Мэри продолжала щебетать. Пинкни почувствовал, что боль в висках распространилась по всей голове. Ему не следовало вчера засиживаться с Эндрю, и выпили они, пожалуй, многовато. Но главное, не надо было обещать матери, что он пойдет с ней в церковь.

– Не суетись, Мэри. Еще только половина восьмого. – Джулия уселась на стул, который выдвинул для нее Элия.

С нею пришли Стюарт и Лиззи. Дети спокойно заняли свои места. Стюарт был мрачен, Лиззи бледна и замкнута. Для Джо тоже был поставлен прибор, но паренек отсутствовал. Наверное, ускользнул из дома ранним утром по своим делам.

Волнение Мэри заставило всех поторопиться с завтраком. Через четверть часа вся семья уже шествовала по улице к церкви Святого Михаила. Надо было пройти полтора квартала. Мэри возглавляла процессию, гордо держа под руку старшего сына. Выглядел он великолепно. Стараниями Дилси он поправился настолько, что одежда теперь была ему впору. Серый сюртук и черный жилет облегчали его широкие плечи, подчеркивая узкую талию. Увечье не бросалось в глаза благодаря искусно сделанному Соломоном протезу, который покоился на черной шелковой перевязи.

Как всегда, в портике церкви толпился народ. Знакомые обменивались приветствиями, перед тем как войти. Пинкни подвел мать к огороженной фамильной скамье и открыл дверцу. Лиззи и Стюарт вошли гуськом. Мэри пошепталась с Джулией.

– Пинкни, – сказала тетушка, – ты пройдешь за мной, а мама сядет у прохода.

Мэри с благочестивым выражением на лице ждала, пока сын пройдет мимо нее. Она вошла последней и плавно опустилась на узкую скамью. Пинкни протянул руку над ее склоненной головой и закрыл дверцу.

Орган вздохнул, и зазвучала мелодия церковного гимна. Все встали. Позади себя Пинкни слышал голос преподобного Адама Эдвардса. Голос был густой, богато окрашенный. Звучал он сильно, перекрывая хор и голос органа. Когда пронесли крест, Пинкни склонил голову и огляделся. Эдвардс был великолепен. Пышный белый стихарь ниспадал с его рук, как крылья ангела. Волосы преподобного также были пышными и белыми. Они обрамляли его благородный лоб, открывая широкоскулое гладко выбритое лицо с большим прямым носом и квадратным подбородком, раздвоенным продольной ямочкой. Пинкни отвернулся. Он боялся встретиться глазами с тетушкой, чтобы не расхохотаться. Джулия не преувеличивала. Шествие преподобного сопровождалось шуршанием шелковых юбок – дамы поворачивались вслед за ним, как стрелка компаса за магнитом.

Когда закончили петь гимн, голос Эдвардса зазвенел с кафедры, достигая ушей каждого.

– Жертва Богу, – провозгласил он, – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже. – Он воздел руки, как бы указывая прямо в небеса. Прихожане опустились на колени. Все ждали, пока не улягутся последние шумы и шорохи. Наконец наступила напряженная тишина. Тогда его ангельский голос полился на них.

– Возлюбленные братья, – слова звучали необыкновенно ласково, – в Писании сказано, что мы не должны, – голос проповедника возвысился, – сознавать и исповедовать свои бесчисленные грехи и злодеяния.

Пинкни почувствовал, как от этих слов его пробирает дрожь. Только однажды с ним было такое: на спектакле в Лондоне, когда Патти пела Лакме. В церковь он пришел из любопытства, желая ради забавы понаблюдать за Эдвардсом. Но от прежнего настроения не осталось и следа, Пинкни был очарован. Он пел вместе со всеми, вторя могучему голосу проповедника:

– …Мы следуем порочным наклонностям своего сердца. Мы восстаем против Твоих священных заповедей…

Знакомая служба продолжалась, преображенная. Эдвардс преобразил ее. Он открыл Библию, лежащую перед ним на аналое, и все подняли на него глаза, выжидая.