Шрифт:
— Про сестру. — Я рассказывал Ведьме о своей выдуманной сестре примерно то же, что Артуровой матери.
— Неужто у тебя и сестры нет?
— Она умерла, — ляпнул я, не успев сдержаться. Мне пришлось поспешно определить, что сестра умерла от туберкулеза. — И если ты все же надумаешь завтра к нам прийти, то учти, что предки никогда про нее не говорят.
— Да я уж теперь и не знаю, стоит ли мне завтра к вам приходить, — сказала Ведьма. Она демонстративно пожала плечами. — Я всегда ненавидела вранье.
Тут мне в голову пришла блестящая мысль. У меня в кармане все еще лежал серебряный крестик, вывалившийся из ее сумочки на кладбище святого Ботольфа, — тот самый крестик, который она якобы вернула своему двоюродному братцу.
— Так уж и всегда? — спросил я, решив, однако, не показывать ей сейчас крестик, даром что мне очень хотелось победно потрясти им у нее перед носом. Вместо этого я веско сказал: — Послушай, Барбара, у каждого из нас есть свои недостатки. У каждого, Барбара.
— Я-то никогда тебе не вру, — возразила Ведьма,
— Никогда, Барбара?
— Никогда!
— А как насчет крестика, который ты собиралась отдать своему братцу?
— Я и отдала, — сказала Ведьма. Мне было очень приятно, когда у нее на лице появилось мое блудливо-невинное выражение.
— Отдала? — многозначительно переспросил я. Она глянула на свою сумочку и потом честно посмотрела мне в глаза.
— Говорю тебе, отдала — значит, отдала!
— Ну хорошо, Барбара, — сказал я и встал — дескать, как бы там ни было, а я умываю руки. И уже вполне обыденным голосом: — Мне пора, у меня есть кой-какие дела. Ты, конечно, можешь теперь не поверить, но мне предложили работу в Лондоне. Ну, и смотря по тому, как ты к этому отнесешься, я уж буду решать, соглашаться мне или нет.
Ведьма вскочила, пытаясь не показать, что она ошарашена. Мне захотелось ухватить ее за лацканы пальто и хрипловато процедить: «Ну-ну, красотуля, я ведь знаю все эти штучки, так что брось-ка ты выдрючиваться».
— Мне уж теперь непонятно, где у тебя правда, а где вранье, — уныло проговорила Ведьма. Мы зашагали по гравийной аллее к воротам кладбища, и она всю дорогу мучительно старалась меня не замечать — смотрела только вперед. Когда мы проходили мимо последней могилы, я с горечью сказал:
— Знаешь, какую мне напишут эпитафию? — Она не отозвалась, и я не стал продолжать. Тогда ей поневоле пришлось спросить:
— Какую?
— Здесь лежит сочинитель Сайрус, — ответил я. Мой голос прозвучал достаточно горестно, потому что она порывисто схватила меня за руку и воскликнула:
— Не надо себя казнить!
У ворот кладбища она отступила на полшага, испытующе посмотрела мне в глаза и, все еще держа меня за руку, сказала:
— Билли!
— Что, милая?
— Пообещай мне кое-что, а?
— Тебе хочется, чтоб я пообещал никогда больше не сочинять? — Ведьма кивнула. — Я никогда больше не буду сочинять, — сказал я,
Держась за руки, мы вышли на улицу, и тут я сразу же увидел Артурову мамашу — она шла с букетиком цветов нам навстречу, и прятаться от нее было уже поздно.
— Помалкивай, что бы я ни сказал, потом все объясню, — бросил я Ведьме, почти не разжимая губ. А когда Артурова мамаша подошла к нам, широко улыбнулся и сказал:
— Здравствуйте, миссис Крэбтри. Вы, наверное, не знакомы с моей сестрой. Познакомься, Шила, это миссис Крэбтри.
У Артуровой мамаши сделалось такое лицо, как будто я ее обругал, и мне стало ясно, что моя сообразительность меня подвела. А она возмущенно воскликнула:
— Ты бы уж выбрал в этот раз кого-нибудь другого для своих представлений! Я же прекрасно знаю Барбару!
Ведьма окинула меня показушно сожалеющим взглядом.
— У него немножко странное чувство юмора, миссис Крэбтри, — тоном терпеливой сестры милосердия объяснила она.
— А вот и мой трамвай! — торопливо пробормотал я, показывая на семнадцатый автобус. Он медленно отъезжал от остановки. Я помчался к нему, взлетел наверх и мысленно вытащил из кармана амброзийский пистолет.
Глава восьмая
— Это что — тоже мне? — недоверчиво спросила Рита.
— Ограбил, знаешь ли, банк, — с полным ртом прошамкал я. Верней, сначала-то я просто молча кивнул, потому что откусил полбутерброда с яйцом и говорить не мог — только жевал да пучил на Риту слезящиеся глаза. Было уже пять часов, а я как позавтракал, так больше ни разу и не ел.
— И теперь, значит, оделяешь бедных? — благодарно спросила Рита. Ее очень обрадовал крестик, больше даже, чем обручальное кольцо. Закинув руки за голову, она защелкнула под своими платиново-блондинистыми волосами замочек тонкой серебряной цепочки.