А сейчас она вышла из «Рокси» и остановилась рядом со мной у клубной витрины.

— Мисс Страхтон, — машинально пробормотала она.

— Они присудили этот титул не тому, кому следовало, — сказал я с неуклюжей галантностью.

Мы прошли мимо табачной лавки, парикмахерской и аптеки — все эти домики стояли вплотную друг к другу, — выбрались через пустырь на Новое шоссе, миновали несколько автобусных остановок с навесами и крематорий, а потом, когда последние приметы застраивающейся окраины остались позади, зашагали по проселочной дороге к Лощине Фоли.

Немного раньше в этот вечер — может быть, удирая из новопабовского концертного зала, — я начал ковылять, будто у меня плоскостопие, и сейчас безуспешно пытался избавиться от этой дурацкой походки. Мне, в общем-то, было теперь на все наплевать, и я сказал первое, что пришло в голову:

— Как ты думаешь, Лиз, жизнь и правда сложная штука?

— Умгум, — беззаботно отозвалась Лиз.

Тогда я сказал:

— А хорошо бы, если б можно было все старое зачеркнуть и начать сначала, верно? В смысле — старую жизнь. Очень мне иногда хочется начать совсем новую страницу жизни — как в записной книжке.

— Да это же очень просто, — сказала Лиз. — Переверни страницу и начинай.

— А я так и делаю каждый день, — сказал я. — Только старые-то кляксы, они все равно просвечивают. — Мне очень понравилась моя последняя фраза.

Тем временем мы дошли до пустыря, перебрались через поваленный забор и по кучам раскрошенных кирпичей, по осколкам битых бутылок начали спускаться в Лощину Фоли.

— Что это у тебя такая странная походка? — спросила Лиз.

— Странная? — переспросил я.

— Да вроде ты катишься на роликовых коньках.

У меня в голове закружилось с полдюжины всяких завиральных объяснений — от неудобных башмаков до расстройства вестибулярного аппарата. Но я просто сказал:

— Решил немного походить как плоскостопые.

— Ох и балбесина, — сказала Лиз.

Страхтон, словно спрут, просовывал в лес свои щупальца: на пути нам то и дело попадались искореженные детские коляски, шуршали под ногами бумажные мешки от цемента, жужжала где-то рядом трансформаторная подстанция, уродливо высились полузасохшие древесные стволы, — но, миновав завалы из сырых картонных коробок и заржавленных велосипедных колес, мы все же оказались наконец в настоящем дубовом лесу среди живых деревьев и зарослей высокого, по пояс человеку, папоротника.

— Да, старые кляксы, они все равно просвечивают, — повторил я.

— Значит, новая страница — это не выход, — сказала Лиз. — Надо попробовать начать новую книжку.

Она, пожалуй, даже искусней меня умела растягивать до бесконечности любую метафору. Я уже радостно обдумывал, что надо бы выбросить все старые книжки, но Лиз неожиданно начала совсем новую тему.

— Вся беда твоя в том, что ты — как бы это получше сказать? — целиком замкнут на свои внутренние переживания. Ты вроде ребенка у пруда в жаркий день. Тебе бы искупаться, а ты размышляешь, не слишком ли холодная в пруду вода, не слишком ли плохо ты плаваешь да не выругает ли тебя за купание мама,

Мне не очень-то хотелось пускаться в сомнительное путешествие к берегам выдуманного ею пруда, и я туманно сказал:

— Я, Лиз, просто не знаю, нырнуть мне или поплыть.

— Да, похоже, что тебе нужен наставник, — плутовато глянув на меня, сказала Лиз. Я сразу понял, куда нас приведет этот разговор, и решил оставить ее у пруда одну, но она и сама не стала продолжать. Сколько-то времени мы молча пробирались через низкорослый кустарник.

Я подыскивал какую-нибудь приятно свежую бестолковщинку, и меня переполняла теплая благодарность к Лиз за то, что она охотно удирала со мной в придуманный мир. Я решил поговорить о Лондоне.

— Знаешь, почему меня так привлекает Лондон? — спросил я.

— Нет, мистер Боунс, я не знаю, почему вас так привлекает Лондон, — ответила она, бессознательно копируя Артура.

— В Лондоне человек может затеряться, — объяснил я. — Лондон, знаешь ли, удивительный город с удивительно длинными улицами и удивительными людьми. — Тут мне пришлось замолчать, потому что эта тема явно не интересовала Лиз, да у меня и не было придумано продолжения. Лиз внезапно остановилась, и я обернулся к ней, думая, что сейчас она пылко обнимет меня— я ведь неплохо изучил ее порывистый темперамент.

Но она скрестила руки на груди и оглядела меня с широкой, непроницаемой улыбкой, которая чуть-чуть, совсем чуть-чуть напоминала Ведьмину, разученную, конечно же, перед зеркалом.

— Послушай, Билли.

— Угу.

— Можешь ты мне кое-что сказать?

— Конечно, Лиз.

— Ты правда знаешь Парня с холмов?

И я ей в ответ — резко, вызывающе:

— Конечно, знаю!

— Честно-пречестно?

— Ну, знать-то ведь можно по-разному, Лиз. Я встречался с ним…

— Досчитай до пяти и скажи мне правду, Билли. — потребовала Лиз. Это была ее старая, ненавистная мне уловка. Я театрально прижал руку к сердцу и зло, с визгливыми нотками в голосе сказал: «Мне стыдно лгать, я никогда его не встречал», — превосходно понимая, что мой тон да и сама фраза прозвучали натужно и смехотворно.