От Торговой улицы ответвлялся узкий проезд Святого Ботольфа — главный приют страхтонских букмекеров. Кроме их контор — иногда просто темных комнатушек за призывно распахнутыми на улицу дверями — да вонючего общественного сортира, здесь была аптека с выставленными в витрине розовыми резиновыми перчатками и книгами о гигиене половой жизни, небольшой паб, химчистка и наша похоронная контора — «Такт, вкус, доступность».

Перед входом в контору я по привычке глубоко вздохнул и опять отметил про себя, что ее внешний вид отражает противоборство совладельцев — молодого Крабрака и престарелого Граббери. Воспользовавшись единственной поездкой Граббери за границу — это был ответный визит нашего муниципального совета в Лион (французский Страхтон, по выражению Парня с холмов), — Крабрак заменил стекло с травленым рисунком в конторской витрине на зеркальное, а для названия конторы заказал огромные буквы из нержавеющей стали и успел водрузить их над входом до приезда компаньона. Так еще один островок патриархального Страхтона захлестнула провинциальная модерняга. Зато вернувшийся Граббери спас от истребления внутреннее убранство витрины, и теперь под придуманной Штампом вывеской — ФИРМА «ИЗЯЩНОЕ ПОГРЕБЕНИЕ». УСЛУГИ ДНЕМ И НОЧЬЮ (НОЧЬ надо бы выделить особо, заметил мой приятель и коллега Артур) — красовалась витрина во вкусе прошлого века: на пурпурном бархате стояла белая ваза, напоминающая по форме чугунную гирю и заказанная в память о некоем Иосии Блудене. Эта ваза пребывала не на кладбище, а у нас, потому что фамилия Иосии была Блоуден и родственники резонно отказались взять вазу с перевранной фамилией покойника. Ваза Блудена не давала мне забыть об одной жуткой, но пока еще не выплывшей ошибке с табличками, которые крепятся на гроб; с этим мерзким воспоминанием я и переступил, опоздав на полтора часа, порог нашей похоронной конторы.

Услышав звонок, дребезжавший всякий раз, когда открывалась входная дверь, чтобы оповестить нас об очередном клиенте, Штамп вскочил и начал натягивать плащ, как будто он был собакой Павлова.

— Похоже, пора домой: Сайрус пришел, — объявил он.

— Попугай тут? — не удостоив Штампа вниманием, спросил я Артура и кивком головы указал на кабинет Крабрака.

— Только что явился, — ответил Артур. — Можешь сказать, что ты был в уборной.

Я с облегчением вздохнул и плюхнулся на стул у своего письменного стола, который стоял между Штамповским и Артуровым. Каждый день, сидя в автобусе и мысленно изо всех сил подгоняя его, я мучительно гадал, удастся ли мне добраться до конторы раньше Крабрака. Про Граберри я не думал, потому что он, во-первых, никогда не приходил раньше одиннадцати, а во-вторых, не мог, по старости, запомнить, кто у него работает. Нет, меня беспокоил именно Крабрак с его гнусными записными книжонками и пакостным карандашиком, которым он вечно постукивал себя по зубам. «Замечено, что вы сегодня опять опоздали на тридцать минут». Он всегда говорил «замечено». «Замечено, что вы не разослали эти счета…»

— Пойду скажу ему, когда ты ввалился, — проскрипел Штамп, и мне пришлось пробормотать: «Я тебе пойду», — чтобы он отстал от меня со своими «шутками». Штамп именовал себя клерком и был по горло начинен всякими похабными прибаутками. А сейчас ему не терпелось поделиться с нами вчерашними впечатлениями.

— Видели вчера по телику? Ну, фирменный бабец! Как наклонится над роялем… ух-х-х!

Мы с Артуром считали своим долгом в корне пресекать такие разговоры.

— А какой он фирмы? — простодушно спросил Артур.

— Как это — какой фирмы?

— Ну, рояль-то — он какой фирмы?

Штамп на мгновение умолк, а потом понимающе осклабился:

— Ладно, ладно — уел. — Он снова замолчал, придумывая достойный ответ.

Мы проверили, есть ли у нас на сегодня работа. Вообще-то работа у Крабрака и Граббери была, что называется, не бей лежачего — как и в любой другой фирме Страхтона. Стены конторы, обшитые буровато-коричневыми деревянными панелями, навевали спокойный конторский сон — благо Крабрак, мечтавший о сосновых письменных столах и финских обоях, не успел еще воплотить свои мечты в жизнь. Нам надо было писать ответы на деловые письма, оформлять похоронные счета, выполнять всякие мелкие поручения патронов и встречать с подобающе мрачной торжественностью состоятельных клиентов, чтобы препроводить их потом в кабинет Крабрака. Сентябрь — спокойный месяц года, а суббота — спокойный день рабочей недели, так что работы у нас не было, и мы занялись своими делами. Штамп, склонив голову набок и высунув кончик языка, принялся, по обыкновению, писать плакат для городского юношеского клуба: «Ты заплатил взносы вперед? А если нет — почему нет?» Мы с Артуром чаще всего сочиняли на пару песни, а иногда я обдумывал свой роман, который должен был у меня называться «Две школы в Хватминстере».

— А у ней фирменные буфера. Она нагнулась — вот они фирму рояля и заслонили, — разродился ответом Штамп. Не глядя на него, я знал, что он показывает руками, какие у нее были «буфера».

— Шутка принята, с меня пенни, — отозвался Артур.

— Не пенни, а шиллинг, — сказал я. — Шутки дорожают, пока их рожают.

— Запиши, пригодится, — посоветовал мне Артур.

— Шутка принята, — проговорил Штамп.

Сегодня я решил заняться романом и, вынув из ящика стола наполовину исписанный лист бумаги, рассеянно уставился на первый десяток не состоявшихся пока тридцати четырех тысяч слов. «Эй, жердь! Это ты, что ли, новенький?» — Сэм Смугли обернулся и увидел, что к нему направляется высокий веснушчатый парень. Фамилия Сэма удачно гармонировала с его смуглым лицом. У. Сайрус. Уильям Сайрус. Роман Уильяма Сайруса «Две школы в Хватминстере». Уильям. Уильям Л. Сайрус. «Две школы Сэма» У. Л. П. Сайруса. «Две школы в Хватминстере» — роман У. Л. П. Сайруса. Лажвуд Сайрус. У. де ля Сайрус. «Уильям Сайрус. Жизнь и деяния», придумал я, но записывать не стал и засунул листок подальше в ящик. Для этого мне пришлось нагнуться, и календари опять уперлись мне в ребра. Я стал думать о Бобби Буме и о письме, которое надо бы ему написать, а потом вспомнил про Крабрака и начал думать о письме, которое надо бы написать ему.

— У меня есть неприятное известие для мистера Крабрака, — сказал я Артуру.

— У вас есть неприятное известие для мистера Крабрака, мистер Сайрус? — привычно имитируя беседу телекомиков Джоунса и Боунса, переспросил меня Артур. — И какое же, позвольте узнать? — Я решил не говорить ему про Лондон сразу, а сперва немного потрепаться в стиле Джоунса и Боунса.

— Что бы я ни сказал, будет ему до смерти неприятно, — ответил я.

— Не пытайтесь угробить гробовщика, мистер Сайрус, — сразу же нашелся Артур.

— Так может, мне угробить вас, мистер Крэбтри? — Вскочив, я схватил со стола линейку и направил ее как пистолет на Артура. — Ни с места! Я взял вас на пушку, мистер Крэбтри. Выворачивайте карманы, живо!

— Можете забрать мои деньги, но я заявлю на вас в полицию, имейте это в виду, мистер Сайрус, — проверещал Артур.

— И в своем заявлении не забудьте указать, что я взял вас на пушку, мистер Крэбтри: она у меня игрушечная, — закончил я сценку.

— Но наши зрители хотели услышать вовсе не это, мистер Сайрус, — снова начал Артур.

— А что они, по-вашему, хотели услышать, мистер Крэбтри? — подхватил я.

— Они хотели услышать, о чем шепчутся стены комнат в России, мистер Сайрус.

— Так о чем же они шепчутся, мистер Крэбтри?

— Да о том же, о чем и в Англии, мистер Сайрус: «Встретимся на углу».

— А эта фиговина с длинню-ю-юющей бородой, — сейчас же объявил Штамп. Мы ему двадцать раз объясняли, что в том-то весь и фокус, но это было выше его понимания. Он, как обычно, встрял со своей собственной шуткой: