«Я — мисс Сара Канингхэм из Соединенных Штатов Америки, и этот мир — не мой…»

Но и потрясение, вызванное этим осознанием, и все всплывшие вопросы могли подождать. Сейчас нужно справиться с возникшей опасностью. Все ее инстинкты воина обострились, и Сара поняла: они идут прямиком в ловушку. Она снова схватила Мириэль за руку. Нужно поскорее вернуться в карету и уехать отсюда. Это единственный выход.

— Симон… — начала было она, но слуга уже отступил в сторону, освобождая путь идущему следом человеку.

— Все в порядке, леди Мириэль. Для вас и вашей маленькой подруги уже приготовлена гостиная. Уже поздно, и на улице мокро. Может, вы все-таки зайдете в дом? Особенно если учтете, что в кармане у меня пистолет и я пущу его в ход не задумываясь.

Говоривший стоял спиной к дверному проему, и женщины не могли разглядеть его лица, но голос этот нельзя было не узнать.

Это был Джеффри Хайклер.

Последние десять дней были интересными — для человека, способного счесть интересным состояние полнейшей, непроходимой скуки, а Уэссекс, увы, уже много лет назад вынужден был признать, что он — именно такой человек. Любое абсолютное состояние было явлением не только редким, но и странным, а все странное входило в сферу интересов герцога Уэссекского.

Даже лихорадочные поиски принцессы Стефании — ее исчезновение вскоре стало достоянием гласности, — проводящиеся на море, не могли внести в это состояние элемент напряженного ожидания, поскольку на самом деле никто не верил, что принцессу или «Кристину» удастся обнаружить после столь значительного промежутка времени. Море не возвращает погибших, и несчастье, произошедшее на море, в отличие от происшествия, случившегося на суше, не оставляет после себя следов. А если бы принцессу выбросило на берег где-нибудь на побережье Британских островов, Дании или ее скандинавских соседей, Уэссекс узнал бы об этом… следовательно, оставалось лишь одно побережье, к которому мог пристать корабль принцессы, — Франция.

Поначалу Уэссекс сбросил эту страну со счетов — июль был спокойным и безопасным для навигации, так что пропавший корабль просто не могло унести настолько далеко. Капитан и команда «Кристины» были людьми преданными и заслуживающими доверия, так что мятеж тоже можно было исключить. Если бы в пропаже были замешаны пираты, известия об этом непременно всплыли бы, не из одного источника, так из другого. Не было ни одной причины, способной заставить «Кристину» настолько отклониться от курса.

Ни одной естественной причины…

Но времена царили смутные, и хотя Уэссекс не очень-то верил в искусство магии, он не мог не принимать его во внимание. На острове, что когда-то звался Логрией, Древний народ создавал проходы, ведущие в Иномирье, соединяя между собою совершенно несходные времена и места, — так что ничего невозможного в этом, в принципе, не было. Так не мог ли кто-то использовать то же самое колдовство, которым пользовались христианские волшебники, вызывая демонов из их среды обитания, чтобы уничтожить пространство и время и заставить плывущий корабль исчезнуть из прибрежных вод Шотландии и возникнуть вновь уже у побережья Франции?

Предположим, что мог. Тогда внезапное появление де Сада при датском дворе становится куда легче объяснить — как попытку любыми способами, честными и бесчестными, склонить принца-регента на сторону Франции. Более того, кто-то воспользовался своим искусством и наложил заклинание на «Королеву Кристину», чтобы принцесса оказалась во Франции — в качестве заложницы. Дабы гарантировать, что принц Фредерик не отклонится от нового, профранцузского курса.

Уэссексу отчаянно хотелось, чтобы Костюшко находился сейчас здесь, а не бездельничал в Англии. Польский гусар был мастером на все руки и не раз уже спасал и шкуру Уэссекса, и свою собственную, используя обрывки тайных познаний, которых успел нахвататься за время своего бродяжничества. Возможно, Костюшко смог бы сказать герцогу, действительно ли де Сад обладает теми способностями, которые Уэссекс ему приписывал, — а так на нынешний момент головоломная теория Уэссекса была столь же солидной, как и любое предположение, сделанное наугад, с отчаяния.

Конечно, имелся еще тот обнадеживающий факт, что кто-то пытался убить Уэссекса — не далее как вчера.

Стояло раннее утро, и Уэссекс возвращался в дом Макларена. Утомительный день, посвященный официальному выражению заботы Англии о перспективном союзнике, сменился чуть более интересным вечерним приемом у барона Андерсена, на котором Уэссекс тщательно просеивал слухи, намеки и иносказания. Потом Уэссекс отправился домой — в одиночку; в небе висела полная луна, и улицы датской столицы казались совершенно безопасными. Герцог прихватил с собой фонарь, чтобы пройти по самым темным улицам, самым сердечным образом распрощался с хозяином дома и ушел.

А кто-то пошел за ним следом.

Даже после стольких опустошенных бутылок, — а надо заметить, что общество на этом приеме собралось исключительно мужское, — герцог почти мгновенно обнаружил слежку. Два человека; оба либо слишком нетерпеливые, либо не слишком умелые. За каких-нибудь десять шагов Уэссекс прикинул в уме план дальнейших действий и принялся изображать заплетающуюся походку, притворяясь куда более пьяным, чем был на самом деле.

Через квартал узкая улица вывела его на маленькую площадь, в центре которой красовался фонтанчик. Уэссекс остановился, плеснул холодной водой в лицо и пошел дальше… оставив у фонтана фонарь.