Во имя этих двух своих привязанностей она выступала против каждого шага Бонапарта, принявшего тем временем золотой лавровый венок императора, и когда два года назад он запретил мадам возвращаться в Париж, она обосновалась в этом городе-крепости лишь затем, чтобы досадить ему. Отсюда, из Вердена, она руководила самыми примечательными подпольными изданиями Европы; по слухам, их памфлеты и эссе доводили Наполеона и его неразборчивого в средствах лакея, Талейрана (мадам де Сталь высмеяла его в романе «Дельфина», что и послужило причиной ее изгнания), до полного отчаяния. Но Бонапарт не желал выставлять себя на всеобщее посмешище, публично выступая против женщины, которая к тому же была дочерью героя Революции, банкира Жака Неккера.

Таким образом, мадам де Сталь воссоздала свой знаменитый парижский салон здесь, в этом покоренном городе, и насмехалась над императором уже одним фактом своего существования.

Уэссексу и Костюшко понадобилось около часа, чтобы, неспешно прогуливаясь, добраться до дома мадам де Сталь. Верден в нынешнем его виде напомнил Уэссексу города Востока: тесные кривые улочки, толпы народа и общее уныние. Дверь им отворил дворецкий в ярко-красной атласной ливрее и напудренном парике из конского волоса. Он даже глазом не моргнул при виде экзотического мундира Костюшко и без единого слова протеста взял у Уэссекса его визитную карточку, дабы передать хозяйке. Минуту спустя он вернулся и сообщил, что мадам желает видеть их обоих.

Уэссекс вошел в расположенный на первом этаже салон мадам де Сталь, Костюшко за ним.

Стены салона были покрыты причудливыми росписями, а вся обстановка выдержана в духе сказок «Тысячи и одной ночи». Росписи воссоздавали виды нежно любимого мадам де Сталь Парижа, в то время как комната была заполнена диванами, множеством подушек и самыми экстравагантными украшениями, в число которых входили огромный зеленый попугай, привязанный цепочкой к жердочке из слоновой кости, и крохотная черная обезьянка, наряженная точно в такую же ливрею, что и слуга, стоящий за спиной мадам.

Хотя мадам де Сталь уже перевалило за сорок, ее можно было назвать весьма красивой женщиной. В блестящих черных кудрях, увенчанных тюрбаном из индийской шали, уже появился налет седины, но мадам все еще сохранила роскошную фигуру и полные белые руки, благодаря которым она славилась не только своим выдающимся умом, но и своей красотой. Она протянула руку Уэссексу.

— Рейнар! — воскликнула она прекрасным грудным голосом. — Так вы не умерли!

Расшаркавшись, Уэссекс склонился над рукой мадам и запечатлел на ней пылкий поцелуй.

— Слухи о моей смерти — как это уж не раз случалось — были сильно преувеличены, мадам. Как видите, я немедля примчался к вам, чтобы опровергнуть их.

— Волей-неволей, — отозвалась мадам, быстро взглянув на спутника Уэссекса.

Уэссекс представил своего друга, и Костюшко тут же разразился речью по-польски. Уэссекс не мог следить за ходом их беседы, но, очевидно, мадам в достаточной мере понимала этот язык, чтобы красноречие молодого гусара заставило ее зардеться. Она со смехом покачала головой.

— Гадкий мальчишка! — заявила она по-французски. — Но приятно знать, что меня все еще читают.

— Мадам знает, что величайшие ее триумфы еще впереди, — галантно отозвался Костюшко. — И ходят слухи, что вы приступили к созданию нового шедевра — кажется, посвященного истории Германии?

— Юный льстец! — воскликнула мадам. — Да, я продолжаю писать — не в последнюю очередь потому, что Этот Человек в Париже желает, чтобы я перестала. Но проходите же! Мы выпьем чаю, и вы расскажете мне все новости из большого мира, которых я лишена.

Целый час беседа вращалась вокруг событий в Париже и войны в Европе. Мадам знала об этом отнюдь не так мало, как хотела изобразить; она вполне заслужила свою репутацию самой осведомленной дамы Европы. Разговор перешел от прав человека к необходимости государственного управления, коснувшись мимоходом несправедливостей, от которых страдают содержащиеся в Вердене интернированные лица. Наконец Уэссекс подвел беседу к цели своего визита.

— Это и вправду немыслимо, — сказал он. — Интересно, как долго Корсиканец намерен присылать сюда людей и никого не выпускать? Ведь ясно же, что несчастный Верден может разместить лишь ограниченное количество народа.

— Да, в самом деле, — согласилась мадам де Сталь, бросив проницательный взгляд на человека, которого она знала под именем шевалье де Рейнаpa. — He далее как три недели назад нам пришлось принять уйму англичан, чей корабль потопили под Кале. И примечательнее всего, что это был датский корабль, — и хотя Дания сейчас беспрепятственно торгует с Францией, офицеров с этого корабля взяли под арест, матросов насильно забрали в армию, а сам корабль конфисковали. Это не просто немыслимо — это позорно!