Тюремщик обжег меня ненавидящим взглядом, словно именно во мне видел виновника всех своих злоключений. Он явно хотел что-то сказать и уже открыл было рот, но солдаты окружили его с обеих сторон, увлекая вслед за Малеверером. Когда все они вышли из коридора, я перевел дух и повернулся к сержанту Ликону:

— Я полагаю, сержант, заключенного лучше вернуть в камеру.

Солдаты перенесли Бродерика. Тот открыл глаза и устремил на меня мутный взор.

— Итак, вы пытались лишить себя жизни, — сказал я.

— Только не говорите мне, что это великий грех, — хрипло прошептал заключенный. — Я все равно обречен на смерть и хотел лишь, чтобы она была менее мучительной. Но видно, мне предстоит пройти весь путь до конца.

— Кто принес вам яд? — спросил я.

— Король-еретик, кто же еще, — усмехнулся Бродерик. Приступ мучительного кашля заставил его согнуться пополам.

Смущенное покашливание сержанта, раздавшееся за моей спиной, заставило меня вздрогнуть.

— Сэр, что я должен делать? — растерянно спросил Ликон. — Я совершенно не знаком с правилами…

Я объяснил ему, что отныне он лично должен следить за приготовлением пищи для заключенного, а также надзирать за тем, как Бродерик ест.

— Полагаю, сэр Уильям найдет время, чтобы дать вам более подробные указания, — сказал я наконец. — Да, и еще одно. Вы не должны вступать с заключенным в разговоры и позволять солдатам беседовать с ним. В Лондоне ему предоставят возможность наговориться вволю.

— Вы думаете, его отравил тюремщик? — спросил Ликон, пристально глядя на меня.

— Все может быть. Но мне кажется, тюремщик тут ни при чем.

— Мне доводилось слышать немало рассказов о пытках, которыми славятся палачи в Тауэре. Если хоть половина этих рассказов — правда, я понимаю, почему Бродерик хочет ускорить свой конец.

— Тем не менее вы должны сделать все, чтобы он не смог осуществить это желание. А я займусь расследованием и попытаюсь выяснить, что к чему.

— По моему разумению, от всех этих расследований мало толку, — неожиданно резко заявил сержант. — Зачастую они лишь запутывают дело, а вовсе не вносят в него ясность.

— Что вы имеете в виду?

Ликон молчал, явно пребывая в замешательстве.

— Помните, я рассказывал вам о земельной тяжбе, в которую втянули моих родителей? — сказал он наконец.

— Помню.

— Несколько дней назад я получил из дома письмо. Исход дела зависел от того, сумеют ли мои родные доказать, что земли, на которых семья наша хозяйствует с незапамятных времен, были ей подарены местным монастырем. Похоже, доказательства отыскались.

— Так, значит, вас можно поздравить с хорошей новостью?

— Да уж чего там хорошего, — покачал головой сержант. — Выяснилось, что четыре года назад монастырские земли и владения лорда были размежеваны вновь. И ферма моих родителей оказалась на участке, который принадлежит лорду. Тогда, четыре года назад, из Лондона нарочно вызвали стряпчего, чтобы он определил границы по закону.

Сержант набрал в грудь побольше воздуха и заявил, взглянув мне прямо в глаза:

— Этим стряпчим были вы, сэр. Мой дядя, тот, что умеет читать, ездил в Эшфорд и видел там документы за вашей подписью.

— Да неужели, — растерянно пробормотал я. — Я прекрасно помню то дело, но…

— Я так полагаю, вы сделали все по закону, — вздохнул Ликон. — Справедливо разделили земли между лордом и тем человеком, что купил монастырские владения. А родители мои в результате лишились своего клочка.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Э, да что тут говорить, — с горечью махнул рукой сержант. — Не родился еще тот стряпчий, которого заботит участь бедняков.

Он повернулся и зашел в камеру, оставив меня в одиночестве.

Полчаса спустя мы с Бараком сидели на нашей любимой скамье под буком. То было уютное местечко, откуда открывался хороший вид на аббатство. День клонился к вечеру; порывы разыгравшегося холодного ветра заставляли нас зябко кутаться в плащи. Желтые листья беспрестанно кружились над головами; земля вокруг скамейки была покрыта ими, как ковром.

— А осень в этих местах холодная, — заметил Джек. — Похоже, в день приезда короля природа улыбнулась последний раз.

— Да, — безучастно проронил я, уставившись на шпиль церковной башни.