Самых ужасных вопросов Николетт так и не услышала. Ни единого упоминания о мужской несостоятельности Луи. Не прозвучало ни слова о том отвращении, которое – в соответствии со слухами, распускаемыми Луи, – Николетт испытывала к семейной жизни. Даже те обвинения, по которым она была осуждена, странным образом забылись.

Когда последний ответ был занесен в протокол, епископ наклонился к Николетт:

– Я надеюсь, дитя мое, Святой Отец согласится признать ваш брак недействительным. Помни, спасение не минует и грешников, если они веруют во Христа и покаялись. Грех – в каждом из нас. Молись за то, чтобы Его Святейшество одобрил этот документ и подарил тебе свободу.

Николетт вздрогнула и спросила:

– Свободу, ваша честь?

– Да, дитя мое, свободу. Чтобы поехать в монастырь Святой Екатерины, где ты смогла бы посвятить свою жизнь покаянию и молитвам.

На лице Николетт ничего не отразилось, но девушке показалось, будто ее пронзили ножом. Нет, она никогда не подпишет подобный документ! У нее нет греха на душе, нет повода посвящать свою жизнь покаянию! А если любовь к Лэру де Фонтену – грех, то она готова навсегда оставаться пленницей в Гайяре.

Лэр тоже слышал эти слова. Мысль о том, что он потеряет Николетт, казалась невыносимой. Он опустил глаза, чтобы его чувства не прочли на лице.

Не более чем через час нежеланные гости – представители духовенства, слуги, солдаты – уехали из Гайяра. Епископ в шелковой мантии лениво перебирая четки пальцами, украшенными перстнями, взобрался на ступеньки своей золотисто-голубой кареты. Де Ногаре, как было видно по его карете, тоже любил роскошь. Великий инквизитор занял свое место. Рауль де Конше собрал вооруженных людей и возглавил процессию.

В своей башне Николетт сбросила с головы грубый капюшон и прижалась к Лэру. Ощущая тепло его тела, она смотрела вниз, сквозь решетчатое окно, на то, как разноцветная кавалькада колясок, карет, экипажей, словно змея, ползет по мосту.

– Отсюда они не выглядят могущественными. Маленькие, незначительные.

– Словно вши, – пошутил Лэр. Николетт улыбнулась.

Только кавалькада исчезла из виду, как часовой в сторожевой башне замахал рукой.

– Эй! – закричал он стражникам, сидевшим ниже, в башне у ворот. – Смотрите! Пара чудесных лошадей. Даже с седлами! Откуда они, интересно?

– Они посланы свыше! – пошутил один из стражников. Неужели пора подсчитать деньги? Даже, если они поделят выручку, которую могут получить за коней, на всех, все равно неплохо!

– А вдруг это ловушка? – задал вопрос самый осторожный. Свесив голову, он с подозрением всматривался в лошадей, миролюбиво пасущихся неподалеку от стены.

– При чем тут ловушка? – вмешался третий. – Лошади, как лошади.

– Ты прав. Дураки мы будем, если не поймаем удачу, плывущую прямо в руки.

Стражники все еще спорили, когда сеньор де Фонтен и несколько мальчиков-конюших подъехали к воротам замка. Они поймали и привели лошадей в Гайяр. За бдительность часовые получили от Лэра по монете, что заставило их размышлять целый вечер.

Николетт не успокоилась до тех пор, пока не пошла на конюшню и не увидела любимую кобылку собственными глазами. В фартуке она принесла любимице кучу маленьких ароматных яблок, которыми – одно за другим – угощала лошадку с добрыми глазами. Яблочный сок стекал по коричневой морде животного.

– Ты мой талисман, – прошептала Николетт, поглаживая шелковистую шерсть на шее кобылы. – Ты унесла меня от опасности, спасла мне жизнь. Маленькая, хорошая, отважная моя лошадка.

Кобыла с удовольствием принимала угощение и ласку.

– А ты? – Николетт укоризненно посмотрела на Лэра. – Ты когда-нибудь благодарил своего коня за то, что он спас тебя?

Лэр взял одно яблоко.

– Его и так неплохо кормят, – он со смехом перебросил яблоко из одной руки в другую. Отважный жеребец, так и не дождавшись угощения, ткнул мордой в грудь хозяина.

– Он сейчас укусит тебя, – сказала Николетт. – И будет прав. Именно это ты и заслужил.

Лэр посмотрел на нее и тихо рассмеялся, так и не желая отдавать яблоко Ронсу и перекидывая его из одной руки в другую.

– Тебе нравится играть со мной, правда, Ронс?

– Ты такой жестокий! – воскликнула Николетт, продолжая гладить кобылу.

Лэру, наконец, надоело перебрасывать яблоко, и он поднес его к губам жеребца, где оно исчезло через мгновение.

Николетт услышала, как сапоги Лэра скрипят по полу, устланному соломой. Де Фонтен обхватил ее за талию до того, как она успела увернуться.

Вечером к Лэру пришел Риго. Они долго беседовали в главном зале. Когда Николетт услышала, что де Фонтен хочет наутро вернуться в Жизор, сердце у нее упало. Но она ничего не сказала до тех пор, пока не осталась наедине с Лэром.