Эфенди перестал есть и тщательно вытер руки носовым платком, затем вытащил ка-рандаш и блокнот и стал подсчитывать.

– В финансовом отношении это не имеет смысла. Каждая лира, которую я получаю от Табы, пойдет на оплату такой охраны.

– Может быть, мы сможем что-нибудь сообразить, - сказал Ибрагим.

– Уверен, у тебя есть задумка.

– Скажем, восемьсот дунамов, которые я сейчас арендую у вас, вы передаете мне.

– А ты чуточку жулик, Ибрагим.

– И еще пятьсот или шестьсот дунамов болота, которые теперь не используются. Их я тоже хочу.

– Ты насмотрелся на евреев.

– Мне от евреев ничего не надо, кроме их австралийских деревьев.

Кабир выкарабкался из глубокого кресла.

– Цена непомерная, - сказал он.

– Обдумайте это, - сказал Ибрагим.
– Я не буду заключать союза с евреями, но ведь они тоже, конечно, враги муфтия. Когда они на одной стороне шоссе, а Таба с отличной стражей - на другой... Подумайте... Разве для вас не важно закупорить муфтия в Иеруса-лиме и не пускать его в Лидду и Рамле?

Кабир откинулся в кресле и выудил из миски несколько последних виноградин.

– Невозможно, - сказал он и направился к двери. Он остановился и обернулся. Он подумал: если хочешь чего-нибудь от собаки, начни называть ее хозяином.

– Идет!
– вдруг сказал Кабир.
– Одно условие. Эта охрана, что ты собираешься соз-дать. Ни они, ни твои деревенские не должны причинять беспокойства евреям. Евреи мо-гут не быть нашими союзниками, но они служат взаимным интересам. Лучше евреи, чем муфтий.

– Но я не собираюсь заводить дружбу с ними, - настаивал Ибрагим.

– Кто друг? Кто враг? Кто союзник?
– Кабир пожал плечами.
– Все стало очень сложным. Но такова уж наша натура. Мы с тобой понимаем друг друга, Ибрагим.

– Было бы хорошо, - сказал Ибрагим, - когда мы выйдем из дома, чтобы мы про-шлись до площади плечом к плечу, как братья. Это произведет впечатление.

Фавзи Кабир улыбнулся. Его ободрал неграмотный, у которого предки были бедуи-нами. Но зато он уедет из Табы, имея там сильного союзника - страховую гарантию не-скольких миллионов фунтов, которые он вложил в Палестину. Он открыл дверь и ущип-нул Ибрагима за щеку.

– Одно только помни. Никогда больше не вызывай меня.

После визита Кабир-эфенди жизнь Ибрагима круто изменилась. Для оставшихся в Аялонской Долине феллахов Ибрагим стал защитником. Он заставил приехать к себе мо-гущественного человека - дерзко подверг унижению такую фигуру. Как ветер в пустыне, распространилась молва о том, как Ибрагим убедил эфенди сохранить Табу.

Для Ибрагима это было как упавший с дерева плод: ему больше не надо было пла-тить ренту, он стал полным владельцем земли. Да, Ибрагим сделал себе благо, но он за-служивал и большего за все, что сделал. И как венец его удачи, Агарь родила сына, Кама-ля.

А самым престижным и очевидным для всех знаком власти, о каком только может мечтать арабский мужчина, стала его личная гвардия из дюжины свирепых воинов.

Теперь его шейхи и мухтары куда меньше были склонны пререкаться с ним из-за пустяков. Под его властью находилось более двухсот семей, насчитывавших пятьсот че-ловек. Он обладал безоговорочным контролем: в полнейшем смысле вождь племени.

После сбора урожая 1925 года Ибрагим объявил, что совершит паломничество в Мекку и станет первым в долине сельским жителем, когда-либо сделавшим это. По воз-вращении он в последний раз изменил свое имя, присоединив к нему высший титул - хаджи, ибо он побывал в Мекке.

Все это не принесло ему полного счастья. Он продолжал проводить долгие часы на холме и злиться на евреев Шемеша и других еврейских поселений региона. Табу и Шемеш все так же разделяла атмосфера холодности, и только Фарук имел дело с теми проблема-ми, которые неизбежно возникали между ними. Уже который год евреи получали урожай за урожаем, и болото почти совсем исчезло.

Ибрагим обещал напасть на евреев, когда они будут собирать урожай, но не сдержал слова. И не только из-за запрета, наложенного Кабир-эфенди, но и потому, что знал, что даже с его личной "милицией" не покончить ему с евреями. В Шемеше, как и в любом другом киббуце в Аялоне, Хагана под руководством Гидеона Аша была силой, вполне способной защитить себя. Поговаривали даже, что евреи изготавливают оружие на тайных заводах в киббуцах. Весной 1927 года Шемеш пустил большую птицеферму, которая ос-вещалась всю ночь, чтобы увеличить производство яиц. Позднее в том же году они увели-чили свое стадо и производство молока, чтобы поставлять продукты самому Тель-Авиву и Иерусалиму.

Несмотря на запрет Ибрагима, между его феллахами и еврейскими фермерами кое-какие контакты все-таки поддерживались. Особенно там, где соседствовали их пашни. Ев-реи устроили ограды из кактусов, шипастой ююбы и опунции, но сквозь них можно было проникнуть, чтобы украсть несколько цыплят или плодов.

Случалось, евреи и феллахи разговаривали и даже торговали друг с другом. Этот временный мир взорвался под конец сбора урожая 1927 года.

Во время сбора винограда один деревенский из Табы пробрался на террасы, подож-дал, пока последний из евреев вернется в киббуц, и начал воровать виноград.