Святой Гильдас, Как в старые дни, Молись за нас, Моряков храни!

Проходя мимо часовни у входа в деревню, я снял шапку и помолился; в этой молитве я просил не за себя, но верил, что Пресвятая Дева будет милостива к Лис. Говорят, что эта часовня иногда сияет сама по себе. Я присматривался, но видел только сияние луны. Успокоившись, я вернулся в трактир - и проснулся только от лязга сабель и цокота копыт под окном.

"Боже милостивый, - подумал я, - одиннадцать часов, вот и патруль уже здесь!"

Я взглянул на часы: еще только половина девятого. Но ведь жандармы приезжали каждый четверг в 11 часов, что же привело их в Сен-Гильдас так рано?

–  Ясное дело, - проворчал я, протирая глаза.
– Они приехали за Терреком.

Прежде чем я успел полностью одеться, раздался робкий стук; я отворил и в удивлении замер с бритвой в руке. На пороге стояла Лис, и ее голубые глаза были полны ужаса.

–  Милая, - воскликнул я, - что случилось?

Но она только приникла ко мне, трепеща, как раненая чайка. Когда я ввел ее в комнату, она подняла голову и проникновенно сказала:

–  Дик, они приехали тебя арестовать, но я скорее умру, чем поверю хоть одному их слову. Нет, ни о чем меня не спрашивай.
– Она отчаянно зарыдала.

Тут я понял, что дело действительно серьезное, надел пальто и шапку и, обвив одной рукою талию Лис, спустился по лестнице и вышел на улицу. Четверо конных жандармов ждали у дверей, а позади них в несколько рядов толпились все обитатели Сен-Гильдаса.

–  Здравствуй, Дюран, - сказал я бригадиру.
– Черт побери, я слышал, вы собираетесь меня арестовать?

–  Так и есть, mon ami, - сочувственно ответил Дюран. Я оглядел его - от кончиков сапог и желтого пояса, на котором висела сабля, до смущенного лица.

–  За что?
– насмешливо спросил я.
– И бросьте эти ваши дешевые сыскные штучки. Ну же, парень, в чем дело?

Император, который сидел на пороге и глазел на меня, начал было что-то говорить, но тут же замолк, поднялся и ушел в дом. Жандармы дружно воздели очи горе.

–  Ну же, Дюран, - нетерпеливо сказал я.
– Что случилось?

–  Убийство, - тихо сказал он.

–  Что?
– воскликнул я, не веря своим ушам.
– Вот чушь! Я что, похож на убийцу? Слезай с лошади, олух, и расскажи мне, кого убили.

Дюран спешился (выражение лица у него при этом было самое дурацкое) и подошел ко мне с примирительной усмешкой.

–  Император на тебя донес. Они нашли твой платок возле двери.

–  Чьей двери, во имя всего святого?
– взревел я.

–  Алого Адмирала.

–  Адмирала? Что он натворил?

–  То-то, что ничего, - его убили.

Я с трудом поверил своим глазам, даже когда меня привели в маленький каменный домишко и показали залитую кровью комнату. Ужаснее всего было то, что тело убитого исчезло и на каменном полу осталась огромная отвратительная лужа крови, в которой лежала отрубленная человеческая кисть. Не было никакого сомнения, кому эта кисть принадлежала: все, кто знал покойного, подтвердили, что этот сморщенный обрубок - его рука. Она была похожа на птичью лапу.

–  Итак, - сказал я, - здесь совершено убийство. Почему вы ничего не предприняли?

–  Что именно?
– спросил Дюран.

–  Ну, не знаю. Пошлите за комиссаром полиции.

–  Он в Кемперле. Я телеграфировал туда.

–  В таком случае найдите доктора и выясните, давно ли свернулась кровь.

–  Здесь есть аптекарь из Кемперле, он же и доктор.

–  И что он говорит?

–  Он говорит, что не знает.

–  И кого вы собираетесь арестовать?
– спросил я, отводя взгляд от ужасного зрелища.

–  Я, конечно, не знаю, - важно заявил бригадир, - но Император указал на вас, потому что поутру нашел ваш платок около этой двери.

–  Тупоголовый бретонец!
– в бешенстве воскликнул я.
– А про Ива Террека он ничего не говорил?

–  Нет.

–  Ну, разумеется, - сказал я.
– Он просто забыл, что Террек вчера вечером застрелил бы своего отца, не отними я у него ружье. Конечно, это пустяки по сравнению с тем, что он нашел мой платок под дверью убитого!

–  Зайдем-ка в кафе и все обсудим, - сказал окончательно сбитый с толку Дюран.
– Разумеется, месье Даррелл, я и в мыслях не имел, что вы убийца.

Четверо жандармов и я отправились на постоялый двор Груа и вошли в кафе. Там было полно крестьян; они курили, выпивали и болтали на полудюжине наречий, в равной степени неудобопонятных для цивилизованного человека; я протолкался туда, где стоял коротышка Макс Фортен, аптекарь из Кемперле, и курил отвратительную сигару.