Я горюю по Нэт. Я знаю, ты считаешь, что это я отнял ее у тебя. Возможно, ты даже считаешь, что я не любил ее. Поверь мне, это неправда. Мальчик мой, я любил эту кроху. Почти так же, как я любил тебя.

Я был плохим отцом. Плохим дедушкой. Люди делают ошибки, Мартин. Я слишком мало бывал с тобой и с твоей матерью. Я не заботился о тебе так, как мне следовало заботиться. И о ней тоже. Ничего из того, что ты заслуживал, я не дал тебе. Ты позволишь сказать мне все это тебе при встрече?

Я хочу сказать тебе, что я прошу тебя о встрече. Я хочу видеть тебя. Мэй, вероятно, уже сказала тебе об этом. Когда она приехала навестить меня, я попросил ее передать тебе мои слова. Я знаю, что она сдержала свое слово, вы ходит, она все передала тебе. Ты ненавидишь меня за то, что я сделал. Но, может, ты выслушаешь то, что мне надо тебе сказать?

Молодой парень умер здесь сегодня ночью. Он был очень молод, примерно того же возраста, как ты был, когда начинал играть за Ванкувер. Кто-то пырнул его ножом в глупой драке. Сначала все, что я знал, было лишь то, что его сильно ранили. Но сейчас охранник говорит мне, что парень этот умер. Он был слишком молод, но был уже отцом. По-своему я привязался к нему. Я хотел, чтобы он стал лучшим отцом своим детям, чем я был для тебя.

Что бы ты ни решил, мне остается только смириться с твоим решением. Но я надеюсь, что ты придешь ко мне.

С любовью, папа».

Когда Мэй закончила читать письмо, она поняла, что ее руки были сжаты в кулаки. Ее щеки были горячи и влажны. Она перечитала написанное много раз. Она поду мала о Мартине. Если он прочтет письмо, захочет ли он когда-нибудь съездить в тюрьму? Но прочтет ли он хотя бы слово из этого письма?

– Мамочка!

При звуках голоса Кайли Мэй свернула письмо, засунула его обратно в конверт и задвинула в ящик стола. По том она поднялась по лестнице:

– Что случилось, милая?

– Гром еще не вернулся?

– Еще нет.

– Где же он?

– Бродяжничает, я полагаю, – сказала Мэй. – Не можешь заснуть?

– Нет, не могу. Я пробую, но… – Она остановилась, поскольку зазвонил телефон.

Мэй не произнесла ни слова, не сказала Кайли, что она вернется, ничего. Она рванулась в прихожую, зная, что услышит его голос даже прежде, чем она подняла трубку.

– Мэй, это я. Я в собачьем приемнике. Гром у меня.

– Я не знала даже, где ты, – чуть не заплакала она. – Я так волновалась!

– Ты мне нужна, – выговорил он. Биение ее сердца отдавалось в горле, она слушала. – Я ничего не вижу. Я не могу видеть, где я.

– Я приеду и заберу тебя, – крикнула Мэй. – Я сейчас.

Она велела Кайли надеть тапочки и свитер и поспешила в теплую, звездную ночь забирать своего мужа и их собаку. Короткий путь казался вечным. Кайли уже совсем проснулась и была полностью сосредоточена на том факте, что Мартин спас Грома. Когда они въехали на стоянку перед приютом, она открыла дверь и Гром стремглав юркнул в машину. Руки Мэй дрожали. Она подошла к Мартину, обняла его.

– Мы здесь, – сказала она.

– Я ничего не вижу, – сказал Мартин убитым голосом, полным ужаса.

Ни в Лак-Верте, ни в окрестных городках специалистов офтальмологов не было, но Мэй нашла оптику, расположенную в центре Ла-Залле. Ехать ту да было приблизительно минут тридцать по извилистым проселочным дорогам в тени сосновых и дубовых ветвей, переплетающихся наверху. Не задавая лишних вопросов, на выручку пришла Дженни. Она забрала к себе Кайли и надежно заперла Грома на кухне. Полицейские наведались к ним еще раньше, расспросили о ночных событиях и извиняющимся тоном предупредили о недопустимости подобного вторжения.

– Послушай, Мэй, мои глаза сегодня значительно лучше, – заговорил Мартин.

– Лучше?

– Давай никуда не поедем.

– Но мы уже едем.

– Такой великолепный день пропадет впустую в городе! Давай лучше погребем на лодке на остров.

– Прошу тебя, Мартин.

– До Ла-Залле десять километров, – прочел Мартин указательный знак.

Мэй почувствовала некоторое облегчение, хотя и понимала: Мартин, вероятно, наизусть знал каждый знак на этой дороге. Но ей хотелось верить, что мигрень или какая-то не представляющая большой опасности инфекция временно повлияла на зрение и все само по себе прошло.

– Он станет говорить, что я нуждаюсь в очках, – снова заговорил Мартин.

– В этом нет ничего ужасного.

– Но как я буду играть? – возмутился он.

– Ты сможешь носить контактные линзы.

– До сих пор мне везло, и я в них не нуждался. Я всегда испытываю жалость к парням, которым приходится их мыть, надевать обратно… когда какая-то проблема на льду, целое мучение с ними. Перчатки, маски. Ты знаешь разницу между хорошим игроком и замечательным игроком?

– Расскажи.

– Замечательные игроки обладают превосходным зрением. И это непреложный факт.