— Мне он нравится. Вы не сыграете его еще раз?

И она сыграла во второй раз, а потом — в третий, поскольку Бейли хотел уверенности, что тот наверняка сохранился в памяти Барнума, так чтобы они могли воспроизвести его снова.

Литавра выключила синтезатор и оперлась локтями о клавиатуру.

— Когда вы вернетесь туда, — сказала она, — почему бы вам немного не подумать над тем, чтобы в вашем следующем сочинении исполнить партию синаптикона?

— А что такое синаптикон?

Она уставилась на него, не веря своим ушам. Затем выражение ее лица сменилось восторгом.

— Вы и в самом деле не знаете? Тогда вам есть чему поучиться.

Она бросилась к своему столу, схватила что-то своими педами, и прыгнула обратно к синтезатору. Предмет этот был небольшой черной коробкой с ремешком и проводом, на конце которого был штекер. Она обернулась к нему спиной и раздвинула волосы на затылке.

— Вы меня не подключите? — попросила она.

Барнум увидел среди ее волос крохотное гнездо разъема, вроде тех что позволяют человеку подсоединяться непосредственно к компьютеру. Он вставил штекер в гнездо, а Литавра ремешком прикрепила коробочку на шею. Та имела явно рабочий вид и, по-видимому, была самодельной — с царапинами от инструментов и облупившейся краской. Похоже было, что ею пользуются почти каждый день.

— Он еще в стадии разработки, — сказала она. — Майерс — тот парень, что изобрел его — возился с ним, добавляя новые возможности. Когда мы добьемся, чего хотим, то выбросим ее на рынок в виде ожерелья. Схему можно заметно уменьшить в размерах. Первый вариант соединялся с усилителем проводами, а это сильно нарушало мой стиль игры. Но у этого есть передатчик. Вы поймете, что я имею ввиду. Пошли, здесь не хватит места.

Она первой вышла в помещение конторы и включила стоявший у стены усилитель.

— То, что он делает, — сказала она, встав посреди комнаты и уперев руки в бока, — это превращает движения тела в музыку. Он измеряет напряжения в нервных путях, усиливает их… ну, я покажу вам, что это значит. Эта поза не дает ничего: звука нет. — Она стояла прямо, но не напрягаясь, педы вместе, руки на поясе, голова слегка опущена.

Она подняла руку вперед, вытянув ладонь, и из громкоговорителя за спиной раздался нарастающий по высоте звук, превратившийся в аккорд, когда ее пальцы нащупали в воздухе невидимую ноту. Она присела, выдвинув ногу вперед, и в аккорд вкралась мягкая басовая нота, усилившаяся, когда она напрягла мускулы бедер. Другой рукой она добавила гармоник, затем внезапно наклонила торс в сторону, заставив звук взорваться каскадом аккордов. Барнум сидел прямо, волосы на его руках и спине стояли дыбом.

Литавра его не замечала. Она затерялась в мире, существовавшем чуть в стороне от реального, мире, где танец был музыкой, а ее тело — инструментом. Глаза ее моргали, создавая стаккато, а дыхание обеспечивало прочную ритмическую основу тем звуковым сетям, что ткали ее руки, ноги и пальцы.

Для Барнума и Бейли красота этого заключалась в безупречном соответствии звуков движениям. Они подумали, что это будет лишь покушением на новизну, что она с усилиями начнет изгибаться, принимая неестественные позы — для того, чтобы добиться нужных звуков. Но это было не так. Каждый фрагмент порождал следующий. Она импровизировала и музыку и танец, но подчинялись они лишь собственным правилам.

Когда, наконец, она остановилась отдохнуть, балансируя на кончиках педов, и позволив звуку растаять, превратившись в ничто, Барнум почти превратился в статую. Его удивил звук аплодисментов. Он понял, что руки были его собственные, но управлял ими не он. Это был Бейли. А Бейли н_и_к_о_г_д_а_ не завладевал контролем над моторикой.

Им нужны были все подробности. Бейли настолько потрясла новая форма искусства, и так охватило нетерпение задавать вопросы, что он едва не попросил Барнума ненадолго уступить ему право управлять голосовыми связками.

Литавру такой энтузиазм удивил. Она была горячим сторонником синаптикона, но больших успехов в своих попытках распространить его не достигла. Он имел свои ограничения, и рассматривали его как интересную, но временную моду.

— Какие ограничения? — спросил Бейли, а Барнум произнес вопрос вслух.

— В сущности, для полного воплощения возможностей ему необходима невесомость. Когда есть тяготение, даже такое как на Янусе, имеются остаточные тона, которые не устранить. Вы, конечно же, этого не заметили, но я не могла в таких условиях использовать многие из вариаций.

Барнум понял кое-что сразу.

— Тогда мне надо поставить такой же себе. Чтобы можно было играть на нем, пролетая в Кольце.

Литавра стряхнула с лица прядь волос. От четвертьчасовых усилий она покрылась потом, а лицо ее раскраснелось. Барнума настолько захватила гармония этого простого движения, что он едва не упустил ответ. А синаптикон был выключен.

— Может быть, вам следует это сделать. Но на вашем месте я бы не спешила.

Барнум собирался спросить, почему, но она быстро продолжила: