– Вот этого я и не понимаю, – возразил я. – Хорошо, она узнала его с другой стороны, и вы верите, что после этого она продолжала любить?

– Разве вам никогда не приходилось делать то, чем вы теперь вряд ли будете гордиться?

Я хотел ответить ей небрежно, что никогда не пытал людей, но понял, что она имеет в виду. Тогда шла война, и в тех обстоятельствах обычные правила поведения не соблюдались, как бы люди ни хотели верить, что они их соблюдают.

– Это все равно что спросить женщину, чей муж попал в тюрьму за какое-нибудь тяжкое преступление, за убийство человека во время жаркого спора к примеру, продолжает ли она любить его, – настаивала па своем Алекс. – Скорее всего она ответит «да», потому что, понятно, один отрицательный поступок не определяет бесповоротно всей сути любимого ею человека.

Алекс что-то вынула из кармана. Это был клочок бумаги, на который она перерисовала надпись, сделанную на развалинах дома ее бабушки в Эксоги.

– Я узнала, что означают эти слова, – сказала она. – «Фашистская шлюха». – Она скомкала листок.

Было легко понять, почему Юлию сочли предательницей. Вероятно, в других обстоятельствах это было бы несправедливо, но тогда, в той ситуации, кто мог обвинить жителей Итаки? Это было простое совпадение незначительной причины и колоссальных последствий. Мне все равно было непонятно, как Юлия могла любить Хасселя после того, что он сделал. Но какими бы ни были добро и зло, Алекс, по крайней мере, узнала правду.

Она выглядела усталой и немного потерянной. Я взял ее руку в свои. Она посмотрела мне в глаза, и у нее на лбу появилась маленькая складочка.

– Мне нужно идти, – сказала она, но даже не попыталась подняться.

– Тебе не обязательно уходить.

Она тряхнула головой, будто хотела выбросить застрявшую мысль.

Я наклонился и поцеловал ее. Сначала она не ответила, а потом ее рука коснулась моего лица. И она резко отодвинулась от меня:

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что… потому что я не знаю тебя. Мы не знаем друг друга. Несколько дней назад, когда мы встретились, я считала, что люблю Димитри.

– Ты все еще любишь его?

Она снова взглянула мне прямо в глаза и уже собралась что-то ответить, но затем покачала головой:

– Ты понимаешь, почему я не могу? Я не готова ответить на этот вопрос сейчас, потому что не знаю. Это нехорошо.

Я знал, что в ее словах есть немалая доля правды и здравого смысла. Мы только что встретились и по разным причинам были эмоционально уязвимы. Но тогда, почему мы сидим здесь вдвоем, почему чувствуем одно и то же?

– Я ничего не могу поделать с тем, что чувствую к тебе, – прямо сказал я. – Возможно, получается чересчур быстро для нас обоих. Может быть, это не очень хорошая мысль. Но это ничего не меняет.

Я опять наклонился к ней, и она не отстранилась. Ее глаза были прикованы ко мне, как у животного, застывшего ночью посреди дороги. Я поцеловал ее, но она не ответила. Я откинулся назад, и она едва заметно качнула головой.

Я снова поцеловал ее, и она тихонько застонала. Нерешительно, но в этом звуке слышалось желание. Я оторвался от нее и посмотрел ей прямо в глаза. По ее щеке скатилась слезинка. Я целовал ее глаза, и на губах оставалась соленая влага. Всепоглощающая нежность поднялась внутри меня. Мне хотелось обнимать ее, хотелось, чтобы она обнимала меня, хотелось любить и быть любимым.

Я снова коснулся ее губ, и на этот раз она ответила. Ее губы были мягкими и податливыми. Наши поцелуи стали более требовательными. Теперь она держала мое лицо своими руками, а я целовал ее шею. Я чувствовал ее аромат и ощущал вкус и жар наших тел. Она подняла мое лицо, и мы долго смотрели друг на друга, а потом я повел ее к кровати, где мы разделись и легли вместе. Когда мы занимались любовью, она закрыла глаза и крепко обвила мое тело руками. Ее бедра медленно и ритмично поднимались вверх и опускались вниз. Наконец она замерла, и по ее телу пробежала дрожь, более похожая на трепет, чем на всплеск. Потом мы лежали обнявшись, пока не заснули – сначала Алекс, затем я.

Когда я проснулся, было еще темно. Поначалу я не понял, где я, из-за незнакомой комнаты и открытого окна, из которого лился свежий воздух, приятно охлаждавший мое тело. До меня дошло, что Алекс рядом нет. Я встревоженно сел, думая, что она ушла или, что еще хуже, что мне все это приснилось. Но потом я увидел ее в тени у окна. Она стояла обнаженная, обхватив себя руками.

– Слышишь? – тихо спросила она, заметив, что я зашевелился.

– Слышу – что? – Но потом я тоже услышал. Музыку. Слабые звуки, едва доносимые ветром. Я встал и подошел к ней. У окна музыка слышалась отчетливее. – Похоже, что она идет с террасы.

– Красивая. И такая печальная.

– Что это? – Я едва узнавал звуки какого-то струнного инструмента. Мелодия, которую он производил, имела запоминавшееся, печальное звучание.

– Скорее всего это бузуки.

Нам было трудно следить за ритмом, потому что мы еле улавливали звуки музыки, но это только добавляло ей романтической таинственности. А затем, как мы ни напрягали слух, музыка угасла и пропала. Мы подождали еще немного, но все было тихо. Я обнял Алекс и сначала почувствовал легкое сопротивление или, может быть, неуверенность, но потом она повернулась ко мне, запрокинув голову. Мы поцеловались и вернулись в постель.