Бросив шляпу и перчатки на изящный диванчик, изготовленный в Провансе, Баффи прошла в небольшую столовую рядом с кухней. Следуя за нею, Шэннон подумала, что, хотя Баффи прожила в браке с ее отцом шестнадцать лет, она не знает, какие чувства вызвала у нее смерть Боба.

В камине разожгли огонь, и Баффи остановилась перед ним, приказав горничной принести кофе. Опираясь рукой на мраморную каминную доску, она смотрела на свое отражение в прекрасном венецианском зеркале.

– Боже мой, я ужасно выгляжу, – с отвращением проговорила она, осторожно прикоснувшись к едва заметным морщинкам под глазами. – Это не удивительно после того, что мне устроил твой отец. И это не все, мне многое еще только предстоит.

Шэннон присела на край софы и, крепко сцепив пальцы, в тревоге смотрела на Баффи.

– Я должна была предвидеть все это, – злобно говорила Баффи. – Меня предупреждали. Но я не придавала тогда этому значения. Его называли «ирландским выскочкой». «Придерживайся людей своего круга, Баффи. Держись подальше от таких, как он», – говорили мне. Но я была упряма, меня восхищал его успех.

Она повернулась к Шэннон и посмотрела на нее сине-лиловыми глазами, полными злобного гнева:

– Проклятие! И во всем виноват он!

Шэннон нервным движением поправила волосы.

– Но в своей смерти виноват не он, Баффи. Он себя не убивал. Я в этом уверена. Папа никогда бы этого не сделал. Он никогда не уходил от ответственности. Если бы дела пошли плохо, он придумал бы способ их поправить.

– Не будь такой наивной. У него не было иного выхода.

Баффи отошла от камина и упала в кресло. Шэннон озабоченно смотрела на мачеху. Она никогда раньше не видела ее такой. Баффи всегда держала себя в руках. Сейчас ее глаза стали злыми, а лицо перекосил плохо сдерживаемый гнев. И если обычно она выглядела не по возрасту эффектно, то сейчас Шэннон видела перед собой усталую немолодую женщину.

– Вчера я говорила с адвокатами, – продолжала Баффи, вынув из серебряной шкатулки сигарету и задумчиво постучав ею о край стола, прежде чем закурить. Откинув голову на диванную подушку, она с наслаждением затянулась, глядя в потолок. Увидев, что на гипсовом карнизе осыпалась краска, она лишь пожала плечами. Это ее больше не беспокоило.

– Все пойдет прахом, – резко бросила она. – И этот дом, и особняк, и все эти старинные вещи, и картины. Адвокаты день и ночь ломали голову над тем, как что-то спасти для нас, но, как видно, все будет продано для оплаты долгов банкам и кредиторам.

Повернув голову, она пристально посмотрела на Шэннон и стряхнула с сигареты пепел легким ударом безупречно ухоженного ногтя. Голос ее звучал теперь ровно и спокойно, и она даже нашла в себе силы обсудить с поваром меню очередного званого обеда.

Шэннон в оцепенении смотрела на нее.

– Слава Богу, у меня хватило ума защитить себя брачным контрактом. Уж этого-то у меня не отнимут, – сказала Баффи. В ее голосе послышалось удовлетворение. – Как, разумеется, и мои драгоценности. На них-то право всегда остается за мной.

О брачном контракте Баффи Шэннон знала все, отец относился к нему как к забавной шутке. По миллиону каждый год плюс первый миллион, и все это вкладывалось в надежные бумаги. У Баффи теперь, наверное, больше пятидесяти миллионов долларов, а ее драгоценности стоят в несколько раз больше. Баффи была очень богатой женщиной.

Горничная принесла кофе и поставила его на столик рядом с хозяйкой. Баффи взялась за серебряный кофейник и, наполнив две чашки, подала одну Шэннон. Девушка быстро поставила ее на пол у своих ног. У нее все еще тряслись руки, и было такое ощущение, что внутри у нее вместо сердца, в котором жили тепло и любовь, теперь зиял бездонный колодец. Она сидела с женщиной, которая шестнадцать лет была ее мачехой. Женой ее отца. И между ними шел такой разговор, словно их жизни сводились к пачке долларов.

– У вас, Баффи, денег больше чем достаточно, – озабоченно сказала Шэннон. – Вы даже сможете выкупить обратно и этот дом, и особняк; и тогда все останется по-старому.

Баффи рассмеялась мелким, звенящим, безрадостным смехом.

– Шэннон, когда вы, наконец, поймете, что изменилось решительно все? Ваш отец умер. Его бизнес уничтожен, и он оставил нам крохи. Что касается меня, то я подбирать их не намерена. Я завтра уезжаю на Барбадос. Поживу у Джанет Россмор, пока здесь все уляжется. А потом, может быть, начну новую жизнь.

– А что будет со мной?

Едва произнеся эти слова, Шэннон пожалела о том, что они у нее вырвались. Эти детские слова повисли в воцарившейся тишине; мачеха отвернулась, избегая взгляда тревожных серых глаз Шэннон.

Наконец Баффи едва заметно пожала плечами:

– Как мне кажется, это теперь вряд ли моя проблема, Шэннон. В конце концов, ты уже большая, взрослая девушка. Ты должна быть благодарна мне за все, что я для тебя сделала. Я имею в виду школу и колледж. Я создала тебе все условия для общения с приличными людьми. И теперь, когда ты помолвлена с Уилом, ответственность за тебя лежит на нем.