Жандармы повели мужчин к оврагу, за холмами, и вскоре там загремели выстрелы. От страха кровь стыла в моих жилах, путались мысли. Я снова повалился на песок, зажал ладонями уши… В каждом кусте мне мерещились жандармы, я боялся шевельнуться… Потом я видел, как, вернувшись, жандармы построили в ряд женщин с детьми, сели на своих коней, навьюченных награбленным, и погнали несчастных пленников по направлению к городу… И всё стихло, в посёлке не осталось ни души…

Прошёл день, ночь и ещё один день. Меня мучил голод, тошнило, кружилась голова. Я решился…

Под покровом темноты, осторожно, как затравленный зверь, прокрался я в посёлок. В нашем доме нашёл несколько чёрствых лепёшек, вяленую рыбу, горшок с топлёным маслом. Схватив всё это и жуя на ходу, побежал обратно в свой тайник…

А на следующее утро, чуть свет, я отважился заглянуть в страшный овраг, в котором были убиты мои односельчане. Нет, я не плакал, глядя на неподвижные тела людей, повинных только в том, что они родились армянами. Я думал о произволе и несправедливости, царящих на земле, и дал себе клятву бороться с ними до конца моей жизни. И ещё думал, что, может быть, в другом овраге вот так же лежит мой отец, братья мои… Нет, я не плакал в то утро…

Прошло ещё два-три дня. Я осмелел и, сообразив, что в любой день могут прийти турки и унести из посёлка всё, что ещё осталось, в течение двух ночей, заходя в каждый дом, перетащил к себе всё, что попадалось под руку: хлеб, муку, соль, овощи, вяленую рыбу, масло, даже одежду и постель. Не забыл и об огниве. Прихватил топор, лопату, нож, рыболовные крючки, даже несколько книг.

Скоро мои опасения оправдались. Турки на трёх больших баркасах приплыли на Золотой берег и очистили все дома. Ничего не оставили — ни тряпки.

Я нашёл на берегу небольшую пещеру, перетаскал в неё всё своё добро, замаскировал вход и жил, как герои прочитанных мною романов, очутившиеся на необитаемом острове после кораблекрушения, с той лишь разницей, что они ждали спасения от людей, я же больше всего боялся встречи с людьми. Выходил из своего тайника я только по ночам.

Попав в безвыходное положение, люди, даже осуждённые на смерть, продолжают на что-то надеяться. Такова уж человеческая натура!.. Надеялся и я, сам не зная на что…

Проходили похожие друг на друга дни, недели. Я оброс, одичал. Изредка читал книги, разговаривал сам с собой. Много думал… В моей голове никак не укладывалось — почему люди убивают себе подобных только из-за того, что те говорят на другом языке и поклоняются другому богу?..

Наступила осень, с моря подули холодные ветры, зачастили дожди. Зимовать в пещере было немыслимо, да и одиночество и тоска по родным угнетали меня. Временами я приходил в отчаяние и готов был на всё — даже умереть, лишь бы избавиться от тоски…

Наконец решился. Постирал бельё, переоделся, уложил в торбу десятка полтора вяленой рыбы — всё, что у меня осталось из еды, — и ранним октябрьским утром, когда над холмами расстилался туман, пошёл по направлению к городу Орду, где пять лет проучился во французской школе.

В городе прежде всего направился к нашей школе, но, ещё издали увидев возле неё аскеров, свернул в переулок. Никто не обращал на меня никакого внимания. Причину этого я понял позже, встретив на базаре множество таких же бездомных, оборванных подростков, как и я…

Наступали сумерки, нужно было подумать о ночлеге. Из опасения выдать себя я боялся не то что попросить приюта, даже заговорить с людьми. Моя пещера, устланная сухой травой, казалась мне сущим раем, и я даже подумывал — не вернуться ли в неё? Однако идти ночью по пустынным прибрежным тропинкам было опасно, — можно наскочить на пограничную охрану.

Не найдя ничего лучшего, пошёл на берег моря. Моё внимание привлекла привязанная к пристани, покачивающаяся на волнах красивая белая лодка. Как только стемнело, я забрался в лодку, свернулся калачиком на обитом красным плюшем сиденье и заснул…

Проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Ярко светило солнце. Надо мной склонилось морщинистое лицо пожилого турка. Он в последний раз встряхнул меня и строго спросил:

— Эй, ты! Зачем забрался в чужую лодку?

— Спать было негде…

— Ай-ай-ай, как нехорошо, — качал он головой. — Спать в чужой лодке! Скажи, Осман, что нам делать с этим оборвышем? — спросил он своего спутника, молодого турка.

— Гони его в шею, и делу конец! — ответил тот.

— Нет, так не годится!.. Сегодня прогонишь, а завтра он опять заявится, — плюш попортит, а ты отвечай… Отведём его к господину.