Шрифт:
Спор разгорелся, но мне было неинтересно слушать, и я вскоре ушёл.
На улице этот человек нагнал меня.
— Ашот, наборщик, — назвал он себя и протянул руку. — Ты молодец, правильно рассуждаешь! Нам не по пути с этими молодчиками-националистами, у нас другие интересы, — сказал он.
Тогда я не понимал, кто такие «мы» и какие могут быть у «нас» особые интересы. Но скоро, несмотря на разницу лет (он был лет на семь-восемь старше меня), мы сошлись очень близко, и при его помощи я понял многое. Ашот давал мне читать запрещённую литературу, много рассказывал, терпеливо разъяснял непонятное. От него я узнал и правду о вашей революции.
Хотелось немедленно поехать в Россию, увидеть всё своими глазами. Но я не знал русского языка, боялся, что будет трудно в чужой стране. И всё-таки стал хлопотать о паспорте. В полицейском участке, куда я обратился за разрешением на выезд, мне учинили форменный допрос — интересовались, не большевик ли я. А когда я сказал, что ни одного большевика и в глаза не видел, спросили — зачем же мне тогда ехать в большевистское царство, где люди умирают от голода и чуть ли не пожирают друг друга? В паспорте мне отказали. Но ведь за время своих скитаний я научился быть настойчивым. И на этот раз тоже решил идти наперекор судьбе и добраться до советской земли любым способом. Помог случай…
Наша лодка нуждалась в основательной починке. Ахмет решил воспользоваться этим и, пока её будут чинить, съездить домой — повидать мать и сестёр. Шукру-ага не возражал.
— Возьми меня с собой, — попросил я и поделился с ним своим планом добраться до советских берегов.
Он сразу согласился, только сказал, что ему жаль расставаться со мной.
— От нашей деревни до границы рукой подать! — говорил он. — В бурную погоду полицейские обычно носа не высовывают. Достанешь надёжную лодку — доберёшься!..
Мы с Ахметом сели на пароход и поехали к ним в деревню. Там никто не знал, что я армянин, иначе бы мне несдобровать. Ждать непогоды пришлось долго — десять дней. Шёл мелкий дождик, а шторма не было. И только позавчера, когда наконец разыгрался шторм, я сел в лодку и добрался к вам…
— Вот и всё! Теперь, если нужно, берите бумагу, пишите, я готов ответить на все ваши вопросы!..
— Вопросов у меня нет, — сказал я ему. — Хочу только сказать, что вы пошли на большой риск, ведь вы могли погибнуть…
— Нет! Я не для того так отчаянно боролся за жизнь, чтобы утонуть, когда цель была уже близка!
Мне нравился этот энергичный, уверенный в своих силах парень. И я не сомневался, что у нас он найдёт своё место в жизни.
Утром я пошёл к Цинбадзе и подробно рассказал ему о Микаэле Каспаряне.
— Что ты предлагаешь? — спросил председатель Чека.
— Дать ему провожатого и с вашим письмом отправить в Армению, — ответил я. — После стольких скитаний, унижений и борьбы за кусок хлеба он приехал к нам за правдой, — пусть же он увидит эту правду!»
Цинбадзе долго испытующе смотрел на меня.
— Пожалуй, ты прав… Пусть увидит нашу правду!
Он вызвал секретаря и продиктовал проект решения коллегии Чека, в котором говорилось, что Микаэл Каспарян — трудящийся и приехал к нам с добрыми намерениями; в порядке исключения освободить его от наказания за нарушение морских границ Грузинской Советской Социалистической Республики; учитывая, что он не знает русского языка, отправить его в Советскую Армению с провожатым…
— Ну как, Силин, доволен за своего подопечного? — Суровое лицо Цинбадзе озарилось доброй улыбкой.
— Очень доволен, и за Микаэла Каспаряна, и за нашу Советскую власть! — Я встал.
— Одну минуту, — остановил он меня. — Военкому поручено вручить тебе орден. Мы посоветовались с секретарём партячейки Нестеровым и приняли такое решение: просить военкомат сделать это в пятницу у нас, в красном уголке, на торжественном собрании сотрудников. Возражать не будешь?
От радости и смущения я покраснел.
— Вам виднее, как лучше…
Через день я провожал Микаэла на станцию. Пожелал ему счастья, посадил в вагон. Он до слёз был тронут нашим вниманием. Долго тряс мою руку, уверял, что в долгу не останется.
— В первый раз в жизни я чувствую себя человеком! — Эти слова ещё долго звучали у меня в ушах…
Жизнь идёт…
После получения награды я несколько дней ходил как именинник. Ежеминутно косился себе на грудь, где поблёскивал боевой орден…
Занятый повседневными делами, я как-то даже не заметил наступления весны. К тому же здесь всё было не так, как на моей родине. Не было таяния снегов. Серые облака поднялись, посветлели, в разрывах между ними показалось жаркое солнце. Море, словно устав бушевать, катило свои волны лениво, как бы нехотя. Зато неистовствовали белые чайки. С утра и до позднего вечера целые тучи их, радуясь весне, с весёлыми криками кружились над морем…