Собаки взлаивали на конных издали, бабы выкликали любопытных ребятишек от дороги, сами сторонились, не уходили, смотрели серьезно и строго: не вздумал ли великий князь потихоньку сбежать из стольного града? Ежели так, то довесть надобно мужикам, те ударят в набат, затворят ворота, пересекут дорогу: умирать - так вместе, бояре хорошие и красно солнышко великий князь! Бывало так-то... Но полк был небольшой, и потоку, должно быть, особой тревоги не было у жителей города в тот час. Лишь выбрели сотни две народу из Великого посада, да еще от Москвы-реки, от Васильевского луга потянулись, а от Яузы пастухи выскакали из голодных стад, ревевших на малотравье. Пастухи, что вражий разъезд, приостановились и высматривали издали, Знамени над полком не было, значит, поход невелик, можно пасти спокойно... Но как там ни раздумывай, а большому спокойствию не бывать, коли княжьи вой в седлах: в такую пору всегда тревожно думается о своей судьбе, не позовет ли она в поход. А позовет - оставляй, человек, плуг, кузницу, гончарню, кожедель-ный чан, литейную печь..,

Впереди тысяцкий. Вдруг он приостановил коней вместе с подуздным и мечником. Свернули с дороги направо, к низкой избе под корявой сосной, но не доехали, а стали близ дороги у громадного пня. Уже было видно от полка, как там возятся малолетние отроки. Был виден заводила - постарше, как обычно, других - он сидел на том широченном пне, поджав ноги по-татарски. Стало видно и баловство: рожа у заводилы вся измазана желтой глиной, под татарина, на голове мурмолка из тряпок. Парнишка держал в руке длинную палку, на конце которой было привязано что-то съедобное, похожее на крупную кость. У пня в тесном загоне из жердей метались голодные собаки. Каждая норовила достать кость, высоко прядая за нею. Иногда озорник давал схватить кость одному-другому псу, но тут же на потеху ребятне вновь выдергивал ее. Если собака брала мертвой хваткой, заводила бил ее другой палкой и отымал добычу. Вой и лай увлекли детей, и они не сразу заметили полк.

– Ерлык! Хватай ерлык! Ерлык!
– кричал заводила, и ему вторила вся орава. Они прыгали, хохотали и кричали наперебой:

– Тверской схватил!

– Вельми голоден!

– Ольгерд! Ольгерд напал!

– Рязань голопуза налетела! Рязань!

– Не спи, хан, эвона нижегородской крадется! Смотри!

Но "хан" вдруг бросил палку с привадой и заорал дрянным ревом:

– Беда-а-а!

Прыгнул с пня и кинулся бежать к избе под кривой сосной.

Только тут ребячья ватага оприметила трех конных, а за ними и весь полк. Поздно оприметили! Кинулись кто куда, и только отрок лет семи завязил ногу меж прясел загородки, на которой он висел, и не мог утечь вместе со всеми. Казалось, он не испугался, а неторопливо рассматривал всадников, любуясь их конями, оружием, блеском доспехов. Он даже с сожалением поглядел вслед убегавшим сверстникам - напрасно, мол, сбежали, краса-то какая!

– Ерлык схватил!
– промолвил отрок, указывая на крупную, темной масти собаку, отвоевавшую кость. Он совсем освободил ногу и теперь безмятежно почесывал ее, поясняя: - За ерлык псы-те дрались - зо!

– Кто это схватил-то?
– спросил громко Вельяминов, прищурив узко поставленные глаза, и покосился назад, на подъезжавшего князя.

– Великой князь схватил!
– наивно улыбаясь, честно сказал малыш. Он даже расплылся щербатой улыбкой по конопатому лицу, измазанному глиной на скулах, видимо ему тоже хотелось походить на заводилу-"хана".

– Кто схватил?
– коварно повторил Вельяминов.

– А великой князь!

Резкий удар плетью свалил парнишку на землю. Он закрыл головенку руками, молча пополз в сторону на коленях, пополз за пень, а из-под ладошек, не умещаясь под ними, уже обозначился багровый шрам с тонким протеком алой крови,

– Почто взъярился, тысяцкой?
– строго спросил Дмитрий, все слышавший.

– Зломыслию противокняжему подвержены, окаянное отродье!

– Уймись!

– Я за княжу честь...

– Молчи!

А от приземистой избы под дерновой кровлей торопилась моложавая, статная баба в холщовой однорядке, в синем платке, повязанном до самых бровей, и босая. Она глянула из-под ладони на княжий полк и поняла, что где-то там остался ее сын. Она увидела его за пнем и кинулась, как в огонь, как в дым, к облаку оседающей при дороге пыли. Дмитрий велел трогаться воинству. Полк двинулся, как цепь на валу колодца - ряд за рядом, и казалось, что княжьи воины, князь и его воеводы убегают от бабы, от ее гнева. Она схватила малыша, прижала к себе, и только тут послышался его плач - дрянью вырвался наружу. Крепкий оказался ребенок, до матери вытерпел! Дмитрий невольно оглянулся и увидел, как мать уносила свое дитя, отирая и целуя рассеченную голову, а у избы в тени сосны стоял мужик, верно отец. Широкую рубаху на нем пошевеливал ветер. Он стоял неподвижно, опущенные руки его тянулись к земле в обманном и страшном бессилье.

* * *

Владимир Серпуховской проводил брата до первых подмосковных перелесков. Дмитрий сам поторапливал вернуться его в осиротевший стольный град и уже снял шлем, готовясь к прощанью. Остановились. Серпуховской молча смотрел на поредевшие леса - всю зиму возили москвичи деревья на избы - и ждал, когда Дмитрий заговорит. Молчанке затянулось, и Серпуховской заметил со, вздохом:

– Истаяли до дыр, леса-то!

– Не досадуй, - успокоил Дмитрий брата.
– Зато люд- московский посад и села взградит.

Серпуховской тоже снял шлем, но прощаться в ту минуту им не пришлось: в задних рядах послышался ропот. Дмитрий с ближними привстал в стременах к увидел, что вослед им скачет во весь опор целая сотня на косматых степных лошадях - татары! Выше голов, выше пыли металось в воздухе поднятое на копье темное жало конского хвоста.

Гридники, окружавшие князя, первыми вынули мечи, но Дмитрий остановил их и велел трогать вперед, однако коня пустил легкой грунью, и татары вскоре настигли княжий полк. Они что-то выкрикивали по-татарски и по-русски, но Дмитрий не останавливался, и, лишь когда они обтекли москвичей справа, где обозначилась большая поляна, и выскакали вперед, Дмитрий поднял руку и остановил полк.