Дмитрий палату на малое время, вышел на крыльцо - было слышно, как стукнула дверь, заскрипели ворота и в плотный голос великого князя вплелся отрочий голосенок Василия.

А за столом без князя загуляли широко. Не сговариваясь, не упомянули ни разу о Мамае. А заговорили меж собою громко и весело, благодарные, что великий князь уходом своим дал разгуляться вольно, благодарные за благосклонность к ним, такую редкую в последние тяжкие годы, благодарные даже за июльское тепло, будто и его подарил Москве князь.

– Морозов! Почто смур?
– прокричал от бочки меда Минин.

– А у его дворня вотчину съела!

– А у тебя, Кошка, токмо и докуки, что чужа вотчина!

– У его самого, поди, дворня-т с гладу повымерла!

– Ныне колос ядрен: всех поправит!

– Истинно, токмо бог дал бы живым быти...

– Не страшися смерти, Шуба! Деды мерли, и мы помрем!

– А кабы не деды, на тот свет дороги не найти!
– Зело добр терем великого князя!

– Окуней из оконца ловить можно!

– Ведал князь, иде теремом стать!

Вдруг Боброк поднялся и направился ко входу, откуда делала ему знаки и что-то пыталась сказать жена Анна. Озабоченный чем-то, вошел Дмитрий и сел в красный угол.

Столы затихли - опало веселье, и словно то предчувствие, коим жили все после Вожи, от которого и ныне пытались уйти в этом немного необычном, слегка болезненном веселье, - предчувствие это оправдалось.

– Княже!
– то Боброк от порога.
– Тут Андрей Семенов, попович, с рязанского чура прискакал со своею сторожею... Велишь пустить?

Дмитрий подумал немного, окинул стол внимательным трезвым взглядом из-под темной скобки волос на белом лбу и решил про себя: "Чему быть, того не миновать, а бояре - советчики мои..." - и велел впустить, хоть, видно, ведал новость.

Андрей Семенов вошел робко, и, когда снял шлем с бармами, перекрестился и заморгал на большое боярское сиденье, всем стало видно, как молод он.

– Вели, княже, слово молвити...

– Погоди. Премоги тугу свою да испей квасу, а не то - пива али меду пряного.

Начальнику сторожи поднесли яндову пива, и он пил напоказ, краснея с непривычки. За оконцем видна была полусотня гридников. Они поили коней в Москве-реке и тихо переговаривались, с опаскою посматривая на княжеский терем, знатно издивленный деревянной резьбой по карнизам-прилепам, по князьку. Посматривали на редкой красы резные причелины и полотенце, на деревянную луковицу над резным тоже крыльцом.

– А воям младым - бочку квасу от княжего стола!
– повелел Дмитрий и, повинуясь движенью его брови, Кошка, сидевший с краю, кинулся выполнять распоряжение.

– Ну, изрекай, полусотник Семенов!

Начальник сторожи начал издалека, почти с того, как отправился он от Коломны в полдневную сторону, и уж стал утомлять слушателей, когда добрался до того, как попленили их татары. Он поведал о Мамае, о стойбище Орды, о том, как они следили за ней много дней, как Мамай смилостивился и отпустил их, дабы поведали о силе его.

Накануне Тютчев был пущен в кремлевский терем и рассказывал в узком кругу бояр, что приключилось с ним. Нового было немного, и Дмитрий спросил о главном - о силе Мамая.

– Беда, великой княже! Мамай со всеми силами кочует на Воронеже-реке, и мы его силу объехали в одиннадцать ден, а на двенадцатой же день стражи царевы меня поймали и поставили пред царем, и царь меня вопрошал: "Ведомо ль моему слуге Мите Московскому..."

Семенов замялся при сих непочтительных словах, но Дмитрий кивком головы ободрил его.

– "...Ведомо ль, мол, что аз иду к нему в гости? А силы со мною... двенадцать орд и три царства. А князей со мною - тридцать три, опричь польских; а моей силы семь сотен тыщ и три тыщи, и после того числа пришли ко мне великие орды со двумя дворы, и тем числа не ведаю. Может ли слуга мой всех нас употчи-вать?" Так изрек треокаянный Мамай.

Наступила тишина, лишь кони за оконцем несильно плескали водой на отмели - лениво черпали копытами, переступая, но вот в этой тишине послышались женские рыданья. "Евдокия!" - кольнула догадка, и Дмитрий пожалел, что заставил Семенова говорить тут.

– Ступай, Семенов, будет тебе награда... Боярин Кошка! Скачи на Беклемишев двор и вели всем гонцам скакать по городам! Пусть по всем церквам бьют в колокола, молебны служат, рати сбирают! И слово Серги-ево возгремит по Руси!

Все поднялись из-за стола. Боброк подошел к Дмитрию: