Елизар Серебряник возвращался из похода на булгар волжских, куда ходил он с частью большого войска, что осаждало Тверь. Начальствовал в войске сам Боб-рок. Елизару не терпелось увидеть своих, рассказать, как воевода Дмитрий Михайлович взял город Саинов Юрт или, проще, - Казань. Казанцы сдались, потому и не брали на щит. Боброк и тесть великого князя, Дмитрий Нижегородский, которого Казань повсегда беспокоила, привечая ордынские разбойничьи отряды, наложили на город окуп - две тысячи рублей, а еще три тысячи велели дать на воинство.

Елизар берег в калите на шее серебро, что досталось ему, и неприметно для себя разгорался думами о новых походах, а прямей сказать - о новых наживах без труда. Недаром Лагута посматривал на Елизара недобро, корил за сбитую, неверную при ковке руку - вот она, служба-то Князева, вот она, поруха-то в человеке от службы той! Долго ли человеку испортиться?

Возвращались войска по Владимирской дороге, и до Клязьмы-реки полки двигались ни шатко ни валко, а после перевоза не удержать коней - неслись к стольному граду. Елизар видел, как лицо даже у самого Боб-рока горело нетерпеньем, шутка ли: покорить Булгар-ское царство и не потерять ни одного воина!

– Митрей Михайлович! Воевода!
– кричал бесстрашно Тютчев.
– Вели скакать к Москве, дабы оповестить, что мы поблизку!

Прищурился Боброк - ну и хитер десятник стремянного!
– выдержал немного нрав и кивнул. Елизар привстал в стременах, свистнул Тютчеву и указал пальцем на себя - меня возьми! Захарий кивнул. Он выкрикнул свой десяток, но на обочину выскакали человек тридцать.

– Отпрянь!
– нахмурился Боброк. Подъехал и махнул плетью: по левую руку - назад, по правую - с Тютчевым на Москву. Повезло Елизару, и, спустя некоторое время, проскакав по Кремлю с радостной вестью, Елизар направился по Ильинке на Глинищи, а оттуда свернул на мост через реку Рачку и прямо на Гостиную гору. Затемнела на берегу Яузы слобода. Кузницы чернели прокопченными стенами. А вон уж и дерево у избы Лагуты, а рядом, слева, стоит его, Елизара, изба, совсем новехонькая и просторна для малой пока семьи...

Лагутины ребята - во, глазастое отродье!
– со свистом и визгом кинулись навстречу всаднику, и по этому крику, по этой неуемной мальчишьей стремнине ему стало ясно: дома все хорошо! А вон, кажись, и Ха-лима с дочкой, с Ольгою!

– Дядька Елизар! Дядька Елизар едет!
– Ребятня развернулась на ходу и бросилась обратно к избам.

– Акиндин!
– крикнул Елизар старшему, тот обер

нулся, но не пошел на зов, и Елизар понял: это младший так вырос у Лагуты - высок, последнюю маль-чишью стать норовит сбросить и обрести мужичью, только шрам от плетки Вельяминова навеки выплеснулся из-под волос на щеку и слегка белел... Это же Воислав, меньшой, так вымахал...

В воротах кузницы стоял мужик, молодой, здоровый, - это и был старший, Акиндин. За батьку стучит молотом, теперь не до собачьих игр... Крохотная девчушка, Анна, похожая на мать не только именем, выбежала прямо под коня, но испугалась и закрыла лицо подолом, обнажив белую детинную наготу.

– Ох, как встречает дядьку Елизара! Аи, бесстыдница! Где батько-то? Да спусти подол-то, не то ворона искрадет тя! Во, так! Где батько-то?

– А батьку медведь задрал!

Елизара холодный пот прошиб, а девчонка улыбается во все лицо круглое. Вышла сестра Анна, тоже улыбка до ушей. Не-ет, тут что-то не так...

Халима налетела нежданно и жарко, как степной суховей, только не жгла, а сладостно опалила душу всем жаром своим, прижалась грудью к коленам его и тянула с .седла. "Потом... Про Лагуту потом..." - думал он, подхватывая Халиму, чтобы провезти ее эти десять саженей до избы, как пять с лишком лет тому вез ее с Красивой Мечи.

– Теперь поедем с тобой? Да?
– спрашивала она.

– Теперь уж скоро...
– отвечал он, и кто бы понял их разговор: все эти годы просила она отвезти ее в степь подышать ветром...

Вечером пришло все семейство Лагуты во главе с хозяином. Халима уже растолковала Елизару, что Ла-гута вторую войну скрывался в лесу - ни на Тверь не ходил, ни на Казань. Как прослышит, в лес уходит, а дома велит говорить, что ушел-де давно и без возврату - медведь, мол, заломал... Ясно теперь, почему знаменитый бронник не хотел ходить в "старших людях", с них спросу больше, как война сберется.

– Война ныне ровно осенний дождь - всякой час жди, - сказал Лагута сурово.

На труса он не был похож, и Елизар спросил:

– А ты на войну-то с опаскою зришь?

– А нелюба она, война-та... Чего в ей?

– Другие вот идут.

– Про других неведомо, а мне тверитяне худого не делывали. Кабы сделали - пошел...

– Л на булгар почто не ходил?

– Булгары-те? Булгары-те далеко-о! Пущай с ними Нижний Новгород да Суздаль бьются - им сподручно.

– А я-то ходил?

– Ты мне - не в обычай!
– рассердился Лагута, вывалив на стол два громадных черных кулачища.
– Позвал - так наливай меду! За куны, поди, воевал-то? Велико ли серебра нарвал?