Шрифт:
– Выше крыши.
– Погоди-ка, - сказал пучеглаз.
– Я что-то никак не раскумекаю, что это за штука такая бесплотное осуществление. И как так вышло, что бесплотность и осуществление друг с дружкой связались?
– обратился он к горбуну.
– Тут и объяснять нечего. Потому что это неосуществленная бесплотность. Ближе их и быть нельзя, они все равно как сердце с печенкой у нас внутри да что там, еще ближе.
– Теперь ты дело говоришь, - сказал старик.
– Да ты же слова перевернул местами - только и всего.
– Неосуществленное осуществление оно и есть primum mobile {Первая причина, основная движущая сила (лат.).}, и от него все пошло - и ты, и я, и все и вся.
– И как же это так получилось? Только ты мне по-простому скажи, не путай.
– А все от духа пошло, - сказал старик.
– И дух носился поверх воды. И это было хорошо. Так сказано в Библии. Полью из духа Моего на всякую плоть {Искаженное: "Изолью от духа Моего на всякую плоть". Книга Пророка Иоиля, 2:28.}.
– Слышь. А как вышло, что из духа вышло осуществление, если он всю дорогу, как есть, дух?
– Господь един все сотворил.
– Свят! Свят! Да славится имя Твое!
– А этот дух, у него цвет или, скажем, масть есть?
– спросил пучеглаз, а сам и бровью не повел.
– Скажешь тоже. Дух, он и есть дух.
– Как же тогда вышло, что мы цветные?
– ликующе вперился в него пучеглаз.
– А мы-то тут при чем?
– Ты мне все одно объясни.
– Дух Божий почиет на всем, - ответил мальчик.
– И на зеленых листьях, и на желтых цветах. И на золоте рыбок, и на синеве неба. Вот как вышло, что мы вышли цветные.
– Аминь.
– Восхвалим Господа и употребим не всуе имя Его!
– Вострубите в рога {Искаженное: "Вострубите рогом в Гиве, трубою в Раме". Книга Пророка Осии, 5:8.}, пока не треснет небо. Они замолчали, уставились на следующее слово. Манишевиц приблизился к ним.
– Извиняюсь, - сказал он.
– Я ищу Александра Левина. Вы его знаете или нет?
– Да это же ангел, - сказал мальчик.
– А, вон кого ему надо, - скривился пучеглаз.
– Вы его "У Беллы" застанете, через улицу напротив, - сказал горбун.
Манишевиц сказал, что ему очень жалко, но он никак не может еще побыть с ними, поблагодарил их и заковылял через улицу. Спустилась ночь. Фонари не горели, и он едва нашел дорогу.
Но "У Беллы" наяривали блюзы, да как - просто чудо, что дом не рухнул. Сквозь витрину Манишевиц разглядел все те же танцующие пары и стал искать среди них Левина. Левин сидел сбоку за Беллиным столиком и, похоже, болтал без умолку. Перед ним стояла почти опорожненная литровая бутылка виски. На Левине было все новое - яркий, клетчатый костюм, жемчужно-серый котелок, двухцветные башмачищи на пуговках, а во рту сигара. К ужасу портного, прежде такое степенное лицо Левина носило неизгладимые следы пьянства. Придвинувшись к Белле, Левин щекотал ей мизинцем мочку уха и что-то нашептывал, она заходилась хриплым смехом. И тискала его коленку.
Манишевиц собрался с духом и распахнул дверь - встретили его не слишком радушно.
– Мест нет.
– Пшел, белая харя.
– Тебя тут только не хватало, Янкель, погань жидовская.
Но он пошел прямо к столику Левина, и толпа расступилась перед ним.
– Мистер Левин, - сказал он срывающимся голосом, - Манишевиц таки пришел. Левин вперился в него помутневшими глазами.
– Выкладывай, что у тебя, парень.
Манишевица трясло. Спина невыносимо ныла. Больные ноги сводила судорога. Он огляделся по сторонам - у всех вокруг выросли уши.
– Очень извиняюсь, мне бы надо поговорить с вами глаз на глаз.
– С пьяных глаз только и говорить что глаз на глаз. Белла зашлась визгливым смехом:
– Ой, ты меня уморишь!
Манишевиц вконец расстроился, подумал - не уйти ли, но тут Левин обратился к нему:
– Ппрошу объяснить, что пбудило вас обратиться к вашему пкорному слуге?
Портной облизнул потрескавшиеся губы.
– Вы еврей. Что да, то да.
Левин вскочил, ноздри у него раздувались.
– Вам есть что добавить?
Язык у Манишевица отяжелел - не повернуть.
– Творите счас, в противном случае ппрошу впредь не приходить.
Слезы застилали глаза портного. Где это видано так испытывать человека? Что ж ему теперь, сказать, что он верит, будто этот пьяный негр - ангел?
Молчание мало-помалу сгущалось.
В памяти Манишевица всплывали воспоминания юности, а в голове у него шарики заходили за ролики: верю - не верю, да, нет, да, нет. Стрелка останавливалась на "да", между "да" и "нет", на "нет", да нет, это же "да". Он вздохнул. Стрелка двигалась себе и двигалась, ей что, а выбирать ему.