Шрифт:
– Ну как вам здесь живется? Хорошо?
Никто не ответил. Даже Динкль растерялся. Как же, зять главного директора спрашивает, хорошо ли им здесь живется, вместо того чтобы пренебрежительно обронить: вы, вероятно, отлично здесь живете! В наступившей тишине взгляд адвоката Бука наткнулся на сдвинутые брови Бальриха. Бук отвел было глаза, а потом настойчиво стал ловить взгляд рабочего, чье лицо мало-помалу становилось спокойнее под мягким взором блестящих карих глаз адвоката. Бук кротко сказал:
– Вы, конечно, предпочли бы жить на вилле "Вершина"...
– И, будто этого неслыханного заявления все еще было мало, он пожал грузными плечами и смиренно заметил: - Вполне понятно, но что тут поделаешь!
Эти слова были сказаны таким тоном, точно сам он с женой и сыном занимал не целый флигель виллы "Вершина", а конуру в таком же подвале.
Затем он встал, подал всем руку и, ни на кого не глядя, бесшумно удалился, слегка загребая ногами. "Какой-то он жалкий!" - таково было мнение Динкля и Малли. Лени только презрительно фыркнула. Бальрих промолчал и вскоре ушел.
Между дядюшкой Геллертом и этим адвокатом бесспорно есть какая-то связь, и уж наверно это та старая история с деньгами. Теперь Бальрих больше не сомневался. Он прихватил в закусочной бутылочку водки, проник через калитку в сад Клинкорума и заявился к маляру. Водка, впрочем, оказалась излишней, ибо Геллерт был уже сильно на взводе и, сидя за бутылкой, что-то мурлыкал себе под нос. При виде Бальриха старик пропел: "Старик Геллерт не дурак! Это все подстроил ты!"
– Что я подстроил?
– удивился Бальрих.
– Да встречу с Буком. Это же не случайность, - настаивал Геллерт, - но мне дела нет до Бука. Откуда мне его знать? Когда я как-то был у его отца, молодой Бук еще в платьице бегал.
– Ага! У его отца!
Геллерт, перепугавшись, стал предлагать ему выпить.
– Так ведь отец умер, - сказал он, глядя на стакан.
– Чего тебе сдался покойник? В те времена, правда, у каждого было дело к нему. Главный воротила в городе... В те годы я и старик Геслинг были еще молокососами. А потом сын Геслинга, - Геллерт провел рукой по горлу, - без ножа зарезал его. Отобрал деньги, акции, чины, и теперь он куда влиятельнее, чем был старый Бук.
– Но молодой Бук - какой-то жалкий, - в мрачном раздумье повторил Бальрих мнение сестры.
Геллерт захихикал.
– Сперва дал себя зарезать, а потом женить. Самый здоровенный боров, и тот не выдержит.
Бальрих пододвинулся к нему.
– Ну, дядя Геллерт, а теперь выкладывай все.
И так как старик вновь съежился, Бальрих схватил его за руку.
– Нет, тебе не отвертеться. Я знаю слишком много. И притом я твой внучатый племянник. Кому больше всего хочется, чтобы ты разбогател, дядя Геллерт? Как ты думаешь? Ну, конечно, тому, кто будет твоим наследником, верно?
Старик, мигая, исподлобья глядел на него.
– Зря надеешься. Тут тебе ничем не разжиться! Ты понимаешь, какая ты вошь по сравнению с Геслингом?
– Скажи мне, что у тебя было со старым Буком. Может, эта вошь и вырастет!
И Бальрих тряс и тормошил старика до тех пор, покуда тот не заговорил. Да, он пришел тогда к старику Буку на Флейшхауэргрубе, в его старый дом, где ступеньки лестницы были обшмыганы всем населением города. Этот почитаемый всеми человек должен был помочь ему вернуть присвоенные Геслингом деньги. И Бук сделал все, что было в его силах. Он вызвал к себе старого Геслинга, и Геслинг написал...
– Написал?
– глухо повторил Бальрих.
– Да. Письменно подтвердил, что в его дело вложены мои деньги и часть доходов должен получать я.
– Где это письмо?
– Копия, которую тогда же сделал Бук, вот тут, у меня.
– И Геллерт вытащил копию из комода.
– Он выслал ее мне, когда я скитался, и заверил, что все в порядке; но беда в том, что мой компаньон и боевой товарищ Геслинг в настоящее время-де очень стеснен в деньгах и так далее и тому подобное.
Однако Бальрих не слушал: он был погружен в чтение письма. Затем тяжело вздохнул.
– Это копия. Ей никто не поверит. А где само письмо?
Старик осклабился.
– Письмо моего старого боевого товарища? Да, наверно, в бумагах адвоката Бука. Ведь его дом был набит бумагами.
– А куда делись бумаги?
Старик, снова осклабясь, пододвинулся к Бальриху совсем близко.
– До меня дошли слушки...
Вдруг он рванул на себе пуговицы, распахнул куртку, обнажив грудь. Лицо его пошло лиловыми пятнами, и он завыл:
– Все пропало! Молодой Бук сжег все бумаги!