— До свиданья, — ответил он, помолчав. — Если вы захотите восстановить ассамблею, вам известны мои условия.

— Я их не знаю и знать не хочу, — величественно ответит Маклеод.

Парсел даже не заметил лучей солнца, ласкавших его голый до пояса торс. Он был взбешен, почти лишился рассудка от беспокойства. Бэкер шагал справа от него, а Джонс — справа от Бэкера.

— Все! — заметил Джонс.

Парсел не ответил. Бэкер молча покачал головой, а Джонс добавил беспечно-возбужденным тоном:

— Что же мы теперь будем делать? Создадим вторую ассамблею?

Бэкер шутливо подтолкнул его локтем в бок.

— Почему бы и нет? Парсел будет Лидером. Ты — оппозиция. А я — воздержавшийся.

— Я серьезно говорю, — нахмурился Джонс.

— А я разве не серьезно? — заметил Бэкер.

Когда они дошли до дома Мэсона, Джонс сердито объявил:

— Пойду по улице Пассатов. Мне домой. И с вами не по дороге.

— Останься с нами, Ропати, — улыбнулся Бэкер. — Потом пойдешь по Ист-авеню. Оставайся-ка, — добавил он, беря Джонса за руку (Джонс тотчас же напряг мускулы). — Оставайся. Ты и представить себе не можешь, какую пользу приносят мне твои речи.

— Заткнись.

— Почему заткнись?

— Сказано, заткнись, гад.

— Что за выражение! — сокрушенно вздохнул Бэкер. — Сколько же на этом острове вульгарных людей! Придется отсюда уезжать.

— Видал? — спросил Джонс, поднося к его носу свой огромный кулак.

— У меня, слава богу, глаза есть, значит, вижу, — почтительно отозвался Бэкер.

— Сейчас получишь по скуле.

— Ставлю это предложение на голосование, — сказал Бэкер с преувеличенным шотландским акцентом. — Голосование есть голосование, уважаемые, и все должно идти по правилам. Голосуется предложение Ропати. Кто за?

— Я за, — крикнул Джонс.

— А я против. И архангел Гавриил тоже против.

— Тише ты!

— Да он не слышит. Имеющий уши да не слышит!

— Аминь, — подхватил Джонс. — Ну, как прошло голосование?

— Два голоса против. Один за. Предложение Ропати отклоняются. Закон есть закон.

— Того, кто нарушит закон, повесят.

— Хорошо сказано, сынок, — похвалил Бэкер.

И заговорил обычным тоном:

— А я рад, что не придется больше шляться к тем двоим. Будь здесь поблизости другой остров, непременно перебрался бы туда.

— О чем вы говорите? — вдруг спросил Парсел, подняв глаза.

— Говорим о другом острове поблизости от нашего.

— Все равно Маклеод его завоевал бы, — усмехнулся Джонс.

— Слушайте, — сказал Парсел, — у меня есть предложение.

— Ну, что я говорил? — воскликнул Джонс, и его фарфоровые глаза весело заблестели. — Создаем новую ассамблею!

— Вот что я хочу вам предложить, — проговорил Парсел.

Он остановился и по очереди поглядел на своих спутников.

— Пойдем сейчас к таитянам и разделим вместе с ними нашу землю.

— Вы хотите сказать — наши три участка? — спросил Бэкер, тоже останавливаясь. — Немного же нам останется.

— Две трети акра на человека.

Наступило молчание. Бэкер смотрел себе под ноги, его смуглое лицо вдруг стало серьезным, напряженным.

— Стыд-то какой! — вдруг сказал он. — Маклеод со своей шайкой будут иметь каждый по два акра, а мы с таитянами всего по две трети! — И добавил: — Бедняки и богачи. Уже!

— Можете отказаться, — заметил Парсел.

— Я не говорю, что отказываюсь, — сердито бросил Бэкер.

Он двинулся вперед и, пройдя несколько шагов, сказал:

— Только одно мне неприятно: думать, что мои дети будут детьми бедняка.

Он остановился, вскинул голову к небу и вдруг прокричал громовым голосом, гневно сверкнув карими глазами:

— И все из-за этой сволочи!

С каждым мгновением голос его крепчал, и слово «сволочи: он уже не выкрикнул, а прорычал с неописуемой яростью.

Потом, помолчав немного, сказал:

— Простите.

— Думаю, что сейчас вам стало легче, — заметил Парсел.

— Много легче. Ну, идем.

— Куда? — спросил Джонс.

— К таитянам, сообщим о разделе.

— Но ведь я еще не высказал своего мнения, — сказал Джонс.

— Высказывай скорее.

— Я — за! — выпалил Джонс. — Мы все трое — за. Предложение Парсела принято.

И он захохотал. Бэкер взглянул на Парсела, и оба улыбнулись.

Когда трое британцев подошли к хижине таитян, те только что просыпались после дневного сна. Таитяне ложились очень поздно и вставали очень рано, но зато днем спали еще три-четыре часа. Именно за эту привычку англичане и прозвали их лежебоками.