Я прислушался. Ни единого звука не доносилось до моих ушей, и лишь Мячиков все также метался по своему номеру, не находя себе места.

— Мячиков, — сказал я.

— Мячиков, — словно эхо отозвался Щеглов.

— Ну и что? При чем здесь Мячиков?

Он ничего не ответил. Внезапно погас свет.

— Что это? — насторожился Щеглов.

— Не знаю, — почему-то шепотом ответил я.

Отблеск уличного фонаря частично освещал помещение, и в его неверном свете я отчетливо видел, как блестят глаза и пульсирует жилка на лбу отважного сыщика, замершего посередине номера в напряженной позе. За стеной постанывал Григорий Адамович.

Щеглов пожал плечами.

— Ничего не понимаю. Ни-че-го!

Внезапная мысль пришла мне в голову.

— А ведь записка написана для того, чтобы выманить меня отсюда!

— Ты думаешь? — с интересом спросил Щеглов.

— Точно, Семен Кондратьевич! Сами посудите…

— Есть другой вариант: кому-то нужно было перекрыть проход на четвертый этаж. До десяти вечера в холле еще людно, ты сам убедился в этом, и пройти наверх незамеченным практически нельзя — кто-то смотрит телевизор, женщины меняют ведра, кто-то выходит на лестницу покурить. Да и Фома битый час, а то и больше, вертелся там, словно маятник. После десяти пройти гораздо легче, но кому-то очень нужно было оттянуть время, хотя бы на час, причем этот кто-то наверняка знает, что некто обязательно воспользуется лестницей.

— Ничего не понимаю, — признался я. — А причем здесь я?

— Этот кто-то выманил тебя на лестницу с единственной целью — сделать из тебя сторожа. Ты честно выстоял час и даже прихватил лишние десять минут. За тобой все это время наверняка наблюдали. Вспомни, может быть, ты видел кого-нибудь, кто показался тебе подозрительным?

Я напряг свою память, но ничего вспомнить не смог.

— Я ждал доктора и поэтому на других людей не обращал внимания.

— На это и рассчитывал таинственный «кто-то», писавший записку, — кивнул Щеглов.

— Кто же он?

— Это может быть все тот же Артист. Похоже, он решился на какой-то отчаянный шаг, но что это за шаг и против кого он направлен, я пока что сказать не берусь. Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, этот шаг делает не Артист, а Баварец. Эх, знать бы, кто этот Артист…

— Его знает Сотников, — напомнил я. — Может быть, мне стоит к нему наведаться?

— Утром, — Щеглов покачал головой. — Сейчас он наверняка еще пьян, и ты лишь зря потратишь время. Да и небезопасно тебе ходить по пустым коридорам. А утром обязательно сходи… Тихо! — Он весь напрягся, прислушиваясь к ночной тишине. Я последовал его примеру. — Слышишь?

— Ничего не слышу, — признался я.

Щеглов утвердительно кивнул.

— Утих наш горемыка.

— Заснул, наверное.

Щеглов отрицательно покачал головой.

— Вряд ли. Пойдем! — Он стремительно ринулся к двери, увлекая меня за собой.

— Куда? — удивился я, следуя за ним.

Но Щеглов оставил мой вопрос без внимания. Выскочив в коридор, он тихо, но настойчиво постучал в мячиковский номер.

— Что вы делаете? — недоуменно спросил я.

Но он снова промолчал.

— Кто? — глухо донеслось из-за двери.

— Это я, Щеглов! Откройте, Григорий Адамович, — громко прошептал Щеглов.

Замок щелкнул, и на пороге появился бледный, измученный Мячиков. Голова его была обвязана полотенцем, в глазах затаились тоска и боль.

— Что случилось? — Голос его звучал неприветливо и настороженно.

Щеглов поинтересовался его здоровьем.

— Спасибо, хреново, — ответил Мячиков хмуро.

— А у нас, знаете ли, неприятность, — продолжал Щеглов, — свет погас. Вот мы и решили заглянуть к вам. У вас со светом все в порядке?

Щеглов с любопытством заглянул в номер через плечо Мячикова.

— Как видите, — ответил тот. — Наверное, пробки полетели.

— Я так и думал. А что это у вас, Григорий Адамович, окно открыто настежь?

— Душно. Вы же знаете мой принцип: свежий воздух и сон — лучшие лекарства от всех болезней. Я вот уже было заснул, а вы меня разбудили. — В его голосе чувствовалось раздражение. — Теперь опять зуб разболелся.

— Простите нас, уважаемый Григорий Адамович, мы не знали, что вы спите. Может, анальгин возьмете?

— Я же вам говорил, — еще более раздражаясь, ответил Мячиков, — что я не пью анальгин. Идите спать, Семен Кондратьевич, и не беспокойтесь обо мне, я как-нибудь дотяну до утра, а там… там поглядим.

Мы пожелали ему спокойной ночи и вернулись к себе в номер. Часы показывали начало первого ночи. Щеглов плотно прикрыл за собой дверь и приложил палец к губам. Я замер с раскрытым ртом, повинуясь его жесту, хотя один вопрос вертелся у меня на языке.

— Ложись спать, Максим, утро вечера мудренее.