Но Сутасома не выказал ни малейшей тревоги. Он сказал: "Если Калмашапада пришел к нам в гости, нам следует почтить гостя". И он вышел навстречу пришельцу и увидел человека, подобного громадному зверю, который преследовал бежавшее войско. Грязные одежды людоеда развевались во все стороны, на голове была повязка из моча-лы, глаза его вращались свирепо и яростно.

"Послушай, вот я, - сказал Сутасома, - к чему заниматься избиением неповинных?". Он стоял один, безоружный. "Это ты - Сутасома?!
– воскликнул Калмашапада.
– Тебя-то я и ищу", - и, перекинув царевича через плечо, побежал в свое царство.

Там он бросил его в темницу и сказал:

– Теперь все в сборе. Хороший будет костер! Ну, может, вы хотите попросить меня о чем-нибудь?

Гут все девяносто девять царевичей упали на колени и стали молить, чтобы он сжалился над ними и отпустил их. Людоед взглянул на Сутасому, стоящего молча.

– А тебе что, жить не хочется? Почему ты не просишь о помиловании?

– Милости я от тебя не прошу. Но если бы ты поверил мне в долг, я был бы тебе благодарен и долг вернул бы.

– Какой долг?
– удивился людоед.

– Отпусти меня на три дня, чтобы я мог побеседовать со своим знаменитым гостем. Я послушаю его изречения и через три для вернусь. Людоед расхохотался.

– Эти хоть не хитрят, - сказал он, - людишки как людишки. Нет такого существа, которое не дрожало бы, когда его убивают. Но о тебе слава идет, что ты особенный, не такой, как все. Вот и видно, что не такой!

– Я вернусь, - сказал Сутасома, - я у тебя в долгу. А долги я отдаю.

"Бахвал и лжец, - подумал Калмашапада.
– Что ж, пускай удирает. Я поймаю еще не одного царевича, зато все увидят, чего стоит этот хваленый праведник. Да, все люди одной породы". Вслух же он сказал:

– Иди, да возвращайся поскорее. А я тем временем приготовлю костер.

Сутасома ушел. Но каково было изумление людоеда, когда ровно через три дня он вернулся.

– - Почему ты вернулся?
– мрачно спросил сын львицы.

– Потому что обещал. Это был мой долг, - сказал Сутасома.
– Теперь можешь меня съесть.

– Костер еще окутан дымом, а мясо вкусно только без дыма, - проворчал Калмашапада.
– Побеседуем сначала. Ты все-таки ответь:

почему ты вернулся?

– Я же тебе ответил, почему.

– О тебе идет молва, что ты правдивый и мудрый. Ну - правдивый, это, кажется, так. Но мудрости в тебе ни капли! Отпущенный, чтобы жить, ты возвращаешься, чтобы умереть?!

– Есть две мудрости, - ответил Сутасома, - звериная и человеческая. Я живу по человеческой, и тебе ее не понять.

– Не понять? Это почему же?!
– сын львицы был задет.
– Я доблестней и сильнее тебя, а ты со мной разговариваешь, как с низшим. В любую минуту я могу тебя съесть.

– Я знаю. С тем и пришел. Ешь.

– Ешь... ешь... Я хочу сперва понять тебя. Расскажи, о чем вы говорили с мудрецом. Что за мудрость у него такая особенная?

– Нет, этого я тебе не скажу, ты этого не поймешь.

– Но я ведь...
– Калмашапада хотел опять пригрозить, но спохватился, что Сутасома угроз не боится. Тогда он сказал: - А если я отпущу тебя, тогда скажешь?

– Нет. Таких бесед не ведут с людоедами.

– Ты не можешь за свою жизнь заплатить какими-то словами?!

– Эти слова стоят целой жизни, они не для того, чтобы утолять любопытство людоеда.

– Послушай, странный человек, - сказал удивленный Калмашапада.
– А если я отпущу всех моих пленных, девяносто девять царевичей?

– Очень бы я хотел видеть пленных на свободе. Но понять мудрость этих слов ты все равно не сможешь. Они тебе покажутся пустыми, и со злости ты снова изловишь всех и еще сотню других. Ничего я тебе не скажу. Делай со мной, что хочешь.

– Да как ты смеешь?! Я хочу! Я приказываю!
– закричал Калмашапада, а Сутасома сказал:

– Послушай, кто у кого в плену? Я в твоей власти - и спокоен. А ты мой властелин - и выходишь из себя.

Калмашапада замолчал. Долго сидел он молча, а потом спросил:

– Неужели ты не знаешь страха? Неужели тебе не жалко царского сана и самой жизни?

– Жалко, но я знаю то, без чего и жизнь, и царский сан не имеют смысла. Вот этим я и дорожу. Но этого я никогда не потеряю, и потому мне нечего бояться.

– Да что ж это такое?!

– Я сказал: тебе этого не понять.