Аллу откуда-то позвали. Она подняла голову и целое мгновение вспоминала, что это за веселая старушенция и чего она хочет. Оказывается, они шли смотреть третью комнату. Она показалась маленькой и темноватой, зато обещала быть теплой и тихой. Здесь даже были обои в розовый цветочек. Толик отважно принялся вертеть краник, регулирующий отопление. Алла смотрела на странички, которые все еще держала в руках.

"...Говорят, все проходит, все меняется. Но я-то знаю цену надеждам. И я-то знаю, что все может меняться в худшую сторону. Тем страннее для меня нынешние времена. Я вдруг слышу свой собственный смех. Боже мой! Я ловлю себя на том, что думаю об одежде. И эти резкие складки у бровей... По-моему, они исчезают. Нет, я не верю в это - я думала, что они как печать судьбы, навсегда. Ведь я столько времени даже спала, нахмурившись! Честно, проснусь и чувствую лицо сведено выражением отчаяния. От этого делалось еще страшнее..."

Толик тянул Аллу за рукав: неугомонная фрау Фринкс вела показывать подвал. Просторный подвал очаровал Толика. Чего там только не было: полки с инструментами, верстаки, полуразобранные велосипеды, старая мебель. Кроме того там оставалось еще достаточно места для стиральной машины и можно было натянуть веревку для сушки белья. Старушка, заметив толиков неподдельный интерес к рабочему хламу, ударилась в пространные воспоминания. Наверное, ей было приятно, что эти старые вещи, с которыми работал ее муж, могут послужить еще кому-нибудь.

Экскурсия продолжалась походом на чердак. Толик делал большие глаза, пытаясь подтолкнуть Аллу к разговору с хозяйкой, но потом плюнул и пустился в дебри немецкой речи сам, все больше и больше входя в роль хозяина положения. Внизу позвонили и фрау Фринкс отправилась открывать. На все толиковы распросы Алла отвечала рассеянно: не знаю, не знаю, кошками пахнет. Толик только пожимал плечами. Какими еще кошками?

Потом вернулись обратно в квартиру и смотрели балкон. С балкона заглядывали на соседний участок и сравнивали их яркие клумбы с посадками фрау Фринкс. Толик хвалил все подряд и требовал от Аллы подтверждения. Алла старалась отмахнуться от чего-то внутри себя, но отмахнулась в итоге от Толика и пошла в спальню смотреть оставшиеся бумаги. Спальня была абсолютно пуста. В растерянности Алла уставилась на листки, с которыми она ходила по дому: уж не приснилось ли ей? Но подоспевшая фрау Фринкс уже качала своей кокетливой седой прической: вот видите, я же говорила, квартиру очистят совсем; можете въезжать.

На вопрос, кто тут недавно жил, она только пожала плечами. Какая-то дама, да, иностранка, очень замкнутая. Жила тихо, незаметно, и дети у нее тихие не по годам. Уехала - толком и не попрощалась. Пока Толик договаривался, сколько времени дается им на размышление, можно ли взять домой образец контракта и рассыпался во всевозможных любезностях, Алла дочитывала ровные строчки:

"...все равно боль, даже еще хуже, потому что новая и я к ней не привыкла. Я перестаю себя понимать. Раньше я всему в своей жизни сама была причиной. А теперь - что со мной происходит? Как будто бы меняется цвет кожи или форма глаз... и это делается помимо меня, помимо моей воли. От этого я ненавижу саму себя, я делаюсь самой себе чужая. Может, я не хочу смеяться под этим небом. Может, я не хочу принимать этот лес за свой лес и узнавать деревья и кивать им в ответ. Может, я хочу оставаться со своей старой печалью, и ни за что..."

Всю обратную дорогу они промолчали, хотя Толика так и распирало поговорить наконец о замечательной квартире. Достоинства предложенного жилья были так очевидны, а недостатки - так ничтожны, что все это не могло быть чистой правдой. Где-то был подвох, или?.. Он не мог поверить, что им сногсшибательно повезло. Надо было срочно сравнить все, что они видели, но на жену как столбняк напал и очевидно было лучше ее не трогать.

Только когда они вышли из автобуса и пошли пешком к дому, Алла вроде бы очнулась:

– Слушай, а ты помнишь Маняшу?

– Маняшу! Как же не помнить. Даже дети ее потом так и звали: "Наша Маняша". Я тебе рассказывал? Сижу однажды, завязываю Валерке шнурки и смотрю, как вы с Маняшей стоите возле раздевалки, болтаете. Рядом - михловские пацаны, ну, погодки, Петька, вроде бы, и...

– Коля.

– Ну, Колька. Показывает на тебя пальцем и говорит:"Смотри, вот эта, в синем, наша Алла." А другой: "А та рядом - наша Маняша." Петька помолчал и говорит серьезно:"Наша Маняша - звучит лучше". Эх, как вспомнишь...

Помолчали. Их улица выглядела сегодня особенно ужасно; развороченные мусорные бачки выставляли на обозрение свои внутренности. День набирал силу, и от асфальта несло жаром.

– Так и что теперь с Маняшей? Ты не знаешь? С тех пор, как она выскочила замуж...

– Вот, и ты туда же. Выскочила! Почему выскочила? Что ты имеешь в виду?

– Господи, да что я такого сказал. Мне лично это совершенно все равно, за кого она там вышла, я всегда к ней хорошо относился и жалел, что она так пропала - ни ответа, ни привета. Это вы, бабы, не только болтаете почем зря, но и морально нажимаете. Училки! От зависти готовы человека со свету сжить. Небось, всей школой намекали. Подцепила, мол, старичка богатенького, а такая скромняга на вид. Знаю я вас всех как облупленных.

– Ну, я никогда так не говорила.

– Так думала. Подруга называется.

– И чего это мы тогда все как с цепи сорвались? Она думала, что я, как и все, ей не верю. Но скажи, странно ведь вышло. Так скоропостижно влюбиться, да на сколько он ее старше. А я обиделась, что она может вот так, разом, оборвать со всеми, собрать манатки и в Москву. Теперь и мы уехали, и она - как найдешь? Четыре года! А кажется, вчера виделись.

– Говорю же. Нашли из-за чего сыр-бор разводить. Ключи у тебя? Валерка еще из школы не вернулся, где его черти носят?