– Ну, спасибо, ну, молодец, - приговаривала она, доставая оттуда смятый стебель полыни и горьких запах снова донесся до Женьки. Почувствовав его, она поняла, что действительно сделала все, что было надо, и расплакалась от волнения. Сквозь слезы Женька рассказала Валентине, почему ей показалось, что все это был только сон.

– Вот ведь дуреха, - ворчала Валентина, - вытирая Женьке мокрое лицо обрезками бинта.
– Думаешь, так легко было вернуть тебя обратно прямо в теплую кроватку? Уж тут надо учитывать много чего...

Она с воодушевлением стала рассказывать что-то о временных петлях и перемещениях, но Женька не могла больше слушать. Она ощутила, что сделала что-то действительно нужное для всех, и ее жизнь изменилась из-за этого, и жизнь многих других людей тоже. Она вдруг поняла то большое и важное, что никогда не выразишь словами, и в груди у нее было горячо и легко.

Стерпеть все беды и напасти,

Неся свой крест, идти своей дорогой,

Прислушавшись к словам Фортуны

строгой...

Тогда поймешь ты, что такое счастье.

ПОНЕДЕЛЬНИК, ТРИНАДЦАТОЕ

Утро в понедельник - самое тягомотное, самое противное утро на свете. Ранний подъем, когда за окнами еще темнота, а лампы дневного света безжалостно бьют в лицо, холодный мокрый градусник, сунутый растрепанной Марфой, стоны и чертыхания со всех кроватей. Я хочу зарыться головой в тощую подушку и ничего не слышать... Утро в понедельник.

Лидка, натягивая халат, бредет к выходу, смотрит на календарь и ахает:

– Девки, сегодня тринадцатое! Валька, ты дежурная, не забудь!

– Забудешь тут, - бурчит из своего угла Валентина, с трудом попадая в тапки.

Понедельник...

Именно сегодня - самый подходящий день, чтобы пойти к Профессорше и затеять новый диспут о приметах. Подумайте только, она не верит в приметы! И черная кошка, и постучать по дереву - ерунда? А понедельник, тринадцатое, и как назло - неприятности друг за другом - что она на это скажет? С утра не было горячей воды и мы с Валентиной мыли полы скрюченными от холода пальцами; завтрак обещал быть просто ужасным (из пищеблока тянуло гарью, Седьмая Вода, отдохнув за два дня, орала на поварих с новым жаром); и на линейке - главная новость: к нам едет комиссия из Кардиналки, опять заберут кого-нибудь для своих жутких опытов. Ну, об этом, конечно, официально не объявляли. Но во время переклички Дарья была особенно сурова, рассматривала нас черезчур внимательно, поджимала сердито губы и после раздачи процедурных листков и хознарядов сказала недовольно:

– Красота! Не больные, а скаковые лошади! Как раз в Кардиналку, служить научному прогрессу.

Сделала выразительное лицо и ушла. Мы стояли, сбившись в кучу, обдумывая ее слова. В отличие от нашего стационара, где, несмотря на всевозможные исследования, можно было протянуть много лет (та же Профессорша служит подтверждением - старожилка, лет десять уже занимает уютный уголок в третьей палате, обжилась, удачно адаптировалась к "лечению", и - ничего, сверкает себе голубыми глазками, живо интересуется происходящим и всегда готова поспорить о приметах или снах), то в заведение типа Кардиналки можно было попасть совсем не надолго. Там применяли такие "кардинальные" методы исследования способностей человеческого организма, что последний сдавался очень быстро. И люди из Кардиналки ехали за новым материалом для опытов.

В отделении нависла очередная гроза, все лица были озабочены новой свалившейся опастностью. Понедельник! Конечно, именно понедельник, а вовсе не пятница, как иногда почему-то считают, самый несчастливый день! Пятница это предчувствие субботы и воскресенья ( почти вольных дней!), это облегчение оттого, что очередная тяжелая неделя позади, а вот понедельник... Как обидно всегда после тихих выходных, когда можно хоть немного расслабиться без процедур и постоянного присутствия врачей, снова окунуться в будни, где на каждом шагу подстерегают неприятности всех размеров - от упрека сестры до выдворения в бокс или штрафных работ. Да, теперь уже расслабляться нельзя. Все разбредались по палатам, перебирая в уме варианты спасения от Кардиналки. В принципе, выход был один - идти на поклон к Заразе. Но с чем?

Я перебирала в уме свои драгоценности, оставшиеся с последней перетряски. Заколка с розовым цветком (жалко, надюшкин подарок), остатки зеленки (надо экономить, использовать только в крайних случаях... а ведь у нас каждый случай - крайний, особенно если рану запустить, к сестрам лучше не обращаться - обработают так, что вряд ли останешься жив), шариковая ручка, иголка с ниткой, поясок с белой пряжкой (в выходные разрешают "наряжаться", в рамках основной формы, конечно) - ах, все это Заразе наверняка не нужно. Она женщина солидная, хозяйственная, что ей мои жалкие запасы. Придется нести печенье, нашу "воскресную радость", все оставшиеся четыре штуки. Каждый раз говорю себе - оставь на всякий случай побольше. Да как же оставить - совсем, что ли, и не есть? А какой тогда толк в воскресеньи? Ну, дай бог, будет Зараза добрая - поможет.

Да она вообще была не плохой бабой, хоть и держалась замкнуто, смотрела тяжело; так ведь здешняя жизнь - не сахар, никто не поет и не пляшет. Неприятностей из-за нее ни у кого не было, и все равно ее сторонились. Даже сестры опасались, не лезли по мелочам. Понятно, никому не охота по врачам всю жизнь мотаться, как мотались, говорят, те, кто вставал у Заразы на дороге. И как ее сюда сумели упечь? Наверное, какая-нибудь высокопоставленная пострадавшая... Девчонки рассказывали, что, когда Зараза была бригадиром на ткацкой фабрике (звали ее, тогда, конечно, по-другому), то были у нее и почет, и слава, и переходящие знамена, и характер вполне приличный; но после одного собрания, где она осмелилась усомниться в правильности генеральной линии, все это пропало, и осталась только большая обида на родной коллектив и "правильных" членов собрания. Интересно, по какой статье ее сюда упекли? Ведь трудно же доказать сглаз?