– Да так-то оно так. Питаюсь лучше, чем на воле. Часом живем. А все-таки...

Мы с бочкой появлялись и в женской зоне - подъезжали к уборной.

– Красотка, задержись, - крикнул я.

– Черпай, черпай, вонюха... И убирайся! Ищи дуру.

А другая задержалась около нас. Приглядная, одетая чисто. Ждала, что скажем.

– Подойди ближе, - сказал я.
– Не кусаемся. Не волки.

– Отчего вас называют золотарями?

– Золотые мы. Богачи.

Она молчала. Мы торопились заполнить бочку. Вдруг сказала:

– Забегай в гости. Чё лыбишься?

"Боязно к бабьему сердцу прилипнуть", - подумал я.

Синеглазая, пухленькая подошла ко мне ближе.

– Зойка. Забегай.

Только мне и Вольдемару разрешали бывать с бочкой у женщин. Вольдемар не знакомился с молодицами, а я загляделся на синеглазую Зою. Она была старшей дневальной и, понятно, на день оставалась в пустом бараке.

Однажды я принес Зое сливочное масло. Она рассмеялась:

– Люблю богатых женихов...

Скидывала с меня одежду, а я боялся задерживаться в ее бараке.

– Чудак!
– Она смеялась.
– Полежим здесь, как на воле... Я послала свою помощницу охранять нас. Появится дежурняк в зоне - она прибежит. Успеешь смыться. Редко случается с мужиком полежать. То начальника боишься, то уголочка нет. За чеснок и за масло благодарим. Нинку не помнишь? К повару бегала. Светленькая. Белоруска. Ватрушки он ей пек. Дважды в карцере отсидела. А недавно ее на сельхоз отвезли. Мечтает мальчонку родить. Досрочно освободят. Добилась. И мне бы давно рожать...

Вольдемар, покачивая головой, предостерег меня:

– Баба - главное зло.

– Молчал бы, если затвердело сердце. Без бабы народ бы вымер.

– Но только не здесь путаться... Жена - закон!

– Не хочется быть пугливым зайцем. Авось гром и не грянет.

– Жаль тебя, бабника. С дешевкой связался. Сгоришь! Загонят на общие, а оттуда прямая дорожка в деревянный бушлат...

– А я вас поняла, - сказала Зоя.
– Отправим новенькое женское белье, запустим лапу в каптерку. Как это мы раньше не догадывались?

Леонов поотказывался, но все-таки сумел выгодно обменять юбки и чулки на продукты. Однако был недоволен:

– С бабьем лучше не связываться. Молчать не умеют.

Днем вдруг неожиданный обыск у нас в хибарке. Двое вольняшек старались. Беду навлек, я думаю, один наш работяга: не угостили его, лодырем называл Вольдемар. Не ворвались бы с обыском, если бы не донос.

В моей тумбочке - масло, сахар, чеснок; под кроватью - картошка. Дежурный по режиму, казалось, схватит меня за горло, он хрипло орал, дубасил кулаком по столу:

– Воруешь с кухни, со склада! Фашист! Вражина! Бабахнуть бы по морде...

– Гражданин начальник...
– Я стоял по-солдатски навытяжку.
– Моей вины нету. Картошка на складе летом у нас полугнилая, с ростками, дряблая, а моя одна к одной! А масло? И сравнивать не приходится. Да и сколько его там? Пол-литровая банка. У меня есть друзья. Попросили хранить. Обворуют их в бараке.

Дежурный вызвал старшего повара, тот сказал:

– Не наша картошка и не лежала с нашей. И масло не то...

– Но у него нет передач! Откуда он мог взять ее? И масло?

Я заранее условился с одним, будто бы он и другие хранили у меня передачи с воли. Тот подтвердил мои слова. Не попал я в карцер.

– Бог миловал.
– Вольдемар улыбнулся.
– Соврал ты ловко. Подготовился. Убедил. Но будем осторожнее...

Леонов с неделю ничего не вывозил за зону, хотя сапожники и портные предлагали всяческие мелкие изделия в обмен на молоко, на чеснок.

Меня вызвали к нарядчику. В чем дело? Я забеспокоился. Давно бы полагалось угощать нарядчика молоком. Загонят в бригаду на тяжелые работы? Я робко переступил порог его комнаты.

Вертлявый нарядчик с морщинистым лицом, с волосатыми руками кричал на бригадира, перебирая на столе формуляры. Я подумал: "На воле - вор, а здесь - царь и Бог. Ну и дурак я - забыл умаслить стервеца". Он сказал мне:

– Стой у двери. Фамилия? А-а... Это писатель?
– Тон помягче. Докторам понравилась твоя работа. Ставят помощником санитарного врача. Вызывает Гринберг, начальница санчасти. Пойдешь утром. Те же уборные да плюс помойки, чистота в бараках, вши, клопы... Ты - фигура! Гроза! Ходи в чистеньком. Должны тебя побаиваться. Всё.
– Он сел к столу.
– Кто там еще?