— Мне хватит и одной, — сказала она.

— У тебя есть паспорт?

— Да. С американской визой.

— А деньги?

— Двадцать тысяч долларов и немного в песо. — Охваченная полыхнувшей надеждой, она распахнула стоявшую у ног сумку. — Вот… И еще пакет порошка — унций десять-двенадцать.

— Порошок оставь. Там опасно таскать это с собой… Машину водить умеешь?

— Нет. — Это она сказала, уже встав и внимательно, в упор глядя на него. Сейчас вся она была сосредоточена на одним: остаться в живых. — У меня даже прав нет.

— Сомневаюсь, что ты сумеешь перебраться на ту сторону. Тебя засекут на границе, да и там, среди гринго, ты не будешь в безопасности… Тебе лучше всего уехать прямо сейчас, этой же ночью. Я могу дать тебе машину с надежным водителем… Это я могу. И еще сказать ему, чтобы отвез тебя в столицу. А там сядешь на первый же самолет.

— Куда?

— Мне наплевать, куда. Но если захочешь отправиться в Испанию, там у меня есть друзья. Люди, которые мне кое-чем обязаны… Если завтра, перед тем, как сесть в самолет, ты позвонишь мне, я смогу назвать тебе одно имя и номер телефона. Потом будешь выкручиваться сама.

— Других возможностей нет?

— Нет. Да и тут, знаешь ли, как сложится: либо выберешься, либо пропадешь.

Тереса пошарила глазами в сумраке. Она была совершенно одна. Сейчас никто не решал за нее. Но она все еще была жива.

— Мне нужно ехать, — нетерпеливо произнес дон Эпифанио. — Давай, решай что-нибудь.

— Я уже решила. Я сделаю, как вы велели.

— Хорошо. — Дон Эпифанио проследил взглядом, как она поставила пистолет на предохранитель и сунула его за пояс, между джинсами и кожей. Потом надела куртку.

— И помни одно: даже там ты не будешь в безопасности. У меня есть друзья, но и у этих ребят тоже. Так что постарайся зарыться как можно глубже, чтобы тебя не нашли.

Тереса снова кивнула. Вынув из сумки пакет с кокаином, она положила его на алтарь под изображением Мальверде. И зажгла свечку. Пресвятая Дева, быстренько помолилась она про себя. Господи Боже. Да благословит Господь мой путь и поможет мне вернутца. И перекрестилась — почти украдкой.

— Мне правда жаль Блондина, — сказал у нее за спиной дон Эпифанио. — Он был хорошим парнем.

Услышав это, Тереса обернулась. Теперь голова у нее была до того ясной и спокойной, что даже в горле пересохло, и она ощущала медленное течение крови в своих жилах — каждый толчок. Она вскинула сумку на плечо и улыбнулась впервые за весь этот день. Улыбка передернула ей рот, как неожиданная нервная судорога. Эта улыбка — или что бы то ни было, — наверное, выглядела странно: дон Эпифанио взглянул на нее с некоторым удивлением, и обычно бесстрастное лицо вдруг отразило его мысли. Тересита Мендоса. Гм… Девчонка Блондина. Подружка контрабандиста наркотиков. Девушка, каких тысячи — не слишком разговорчивая, не слишком смышленая, не слишком красивая. И все же несколько секунд он смотрел на нее задумчиво, изучающе, даже с некоторой опаской, и очень внимательно, словно вдруг увидел перед собой совершенно незнакомую женщину.

— Нет, — сказала она. — Блондин не был хорошим парнем. Он был самым настоящим сукиным сыном.

— Она была никто, — сказал Маноло Сеспедес.

— Как это? Объясни.

— Я уже объяснил. — Мой собеседник вытянул в мою сторону два пальца с зажатой в них сигаретой. — Никто — это и значит: никто. Просто пария. Она появилась здесь в чем была, как человек, который хочет забиться в щелочку… Все сложилось именно так, а не иначе, по чистой случайности.

— Но ведь при ней было и еще кое-что. Ее ум.

— Ну и что?.. Я знавал многих умных девушек, которые в конце концов стали уличными проститутками.

Он обвел глазами улицу, словно в поисках наглядного примера. Мы сидели под навесом террасы кофейни «Калифорния» в Мелилье [25] . Африканское солнце, стоящее в зените, окрашивало желтым модернистские фасады проспекта Хуана Карлоса I. Было время аперитива; тротуары и террасы кишмя кишели гуляющими, бездельниками, продавцами лотерейных билетов и чистильщиками ботинок. Европейская одежда смешивалась с мавританскими [26] хиджабами и галабеями, подчеркивая, что это пограничная территория на стыке двух континентов и нескольких культур. Поодаль, возле площади Испании и памятника погибшим в колониальной войне 1821 года — бронзовой фигуры молодого солдата, обращенной лицом в сторону Марокко, — виднелись кроны пальм: сказывалась близость Средиземного моря.

— Тогда я не знал ее, — продолжал Сеспедес. — На самом деле, я ее даже не помню. Только лицо за стойкой в «Джамиле», больше ничего. Да, в общем-то, не помню и лица. Лишь намного позже — что-то услышал тут, что-то там — в конце концов начал соотносить ее с той, другой Тересой Мендоса… Я же тебе сказал: в то время она была ровным счетом никто.

Бывший комиссар полиции, бывший начальник службы безопасности Ла-Монклоа, бывший правительственный уполномоченный в Мелилье: волею судеб и жизни Маноло Сеспедес успел перебывать всеми; однако точно так же он мог быть и закаленным в боях на арене мудрым тореро, насмешником-цыганом, берберским пиратом или хитрым дипломатом-рифом [27] .