Что скорбь моя моей вине равна;

И слезы осушила мне она,

И, осмелев, я вновь взмолился было,

И взор ее, несчастного казня,

Сейчас же в камень превратил меня.

Лишь голос мой, оставшийся на воле,

Мадонну звал и Смерть, исполнен боли.

Печальный голос (как забыть такое!),

Я, изнывая от любовной жажды,

В пустынных гротах плакал много дней,

И грех слезами искупил однажды

И существо свое обрел земное,

Как видно, чтоб страдать еще сильней.

Охотником я следовал за ней,

И я нашел ее: моя дикарка,

Нагая, от меня невдалеке

Плескалась в ручейке,

Который солнце освещало ярко.

Увидя, что утешить взор могу,

Я на нее смотрел; она смутилась

И, от смущенья или же со зла,

Меня водой студеной обдала,

И тут невероятное случилось:

Я превратился – право, я не лгу,

В оленя стройного на берегу

И до сих пор мечусь от бора к бору,

Перехитрить свою бессилен свору.

Канцона, кем я не был никогда,

Так это золотым дождем, которым

Юпитер пригасил любовный пыл;

Зато я был огнем и птицей был

И на крыл ах к заоблачным просторам

Ту возносил, кого пою всегда.

От лавра не уйти мне никуда:

Мой первый лавр – досель моя отрада,

И сердцу меньших радостей не надо.

Она предстала мне под сенью лавра,

Бела, как снег, но холоднее снега,

Что солнца многие не видел лета,

И предо мной лицо ее и кудри

Везде, куда б ни обратились очи,

Какой бы домом ни избрал я берег.

Моим мечтам сужден не раньше берег,

Чем облетит убор зеленьга лавра;

Когда слезами оскудеют очи

Льдом станет пламя, вспыхнут толщи снега:

Не так обильны волосами кудри,

Как долго чуда ждать из лета в лето.

Но время мчится, быстролетны лета,

Мгновение – и вот он, скорбный берег,

И посему, черны иль белы кудри,

Я следовать готов за тенью лавра

И в летний зной, и по сугробам снега,

Пока навеки не сомкнутся очи.

Представить крате невозможно очи

Ни в наши времена, ни в оны лета;

Они, как солнце яркое для снега,

Опасны для меня; проходит берег

Любовных слез недалеко от лавра,

И я смотрю на золотые кудри.

Скорей мой лик изменится и кудри,

Чем сострадание согреет очи

Кумира, вырезанного из лавра;

Коль верен счет, седьмое нынче лето

Исполнилось, как я, утратя берег,

Вздыхаю в летний зной и в пору снега.

С огнем в груди, с лицом белее снега,

Все тот же (только поседели кудри),

Слезами орошая каждый берег,

Быть может, увлажню потомков очи

Тех, кто придет на свет в иные лета,

Коль труд в веках живет, достойный лавра.

Достойны лавра, свет живого снега,

И кудри, и пленительные очи,

В такие лета мне готовят берег.

В ту пору дня, когда небесный свод

Склоняется к закату, обещая

Иным, быть может, племенам рассвет,

Старушка, близкий отдых предвкушая,

Одна пустынной стороной бредет.

Устала: как-никак на склоне лет;

Но ляжет спать – и нет

Усталости с дороги,

И вечные тревоги

И горести не сдавливают грудь.

А мне печаль не даст глаза сомкнуть,

Затем что всякий раз, когда светило

Оканчивает путь,

Еще больнее мне, чем утром было.

Вот-вот пылающую колею

Поглотит бездна, но лучи заката

Еще не успевают отгореть,

Как поле покидает алчный ратай

И, затянув простую песнь свою,

Лицом светлеет – любо поглядеть;

На стол ложится снедь,

Что на словах по нраву

Любому, но приправу

К словам другую предпочтет любой.

Пускай кому-то весело порой,

А мне не ведом даже миг просвета

И не знаком покой,

Куда б ни передвинулась планета.

Пастух не ждет, пока лучи сойдут,

В свое гнездо, не ждет, чтоб на востоке,