В коридоре ее ждал Вадик, который, видимо, контролировал «операцию».

— Как ты мог! — закричала Людмила. Она задыхалась от негодования. — Как ты посмел!..

— А ну возвращайся туда, — приказал Вадик, и лицо его сделалось каменным.

— Да старайся как следует, чтобы ему понравилось. — Потом добавил:

— Он прилично заплатил за полчаса, так что ты должна обслужить его по высшему классу.

— Я не могу, — пробормотала она, опуская голову и дрожа от страха. — Нет, я не могу. Это подло с твоей стороны. — От отчаяния она решилась даже на такие слова.

— Что? — удивленно протянул Вадик. — Что ты такое несешь? Ты что, не понимала, зачем мне тут нужна? Думала, что я тебя просто так взял на работу?

Очень надо, у меня и без тебя от баб отбоя нет.

Людмила молчала, но не сдвинулась с места.

— Понимать же надо, — снисходительно продолжал Вадик. — Я мог профессиональную официантку найти. Не пришлось бы тебя всему учить, натаскивать. Ты вон до сих пор толком сдачи клиенту дать не умеешь, с блюдами вечно ошибаешься. Разве стал бы я с тобой возиться, если бы ты мне была нужна только как официантка! — Вадик покачал головой, как бы осуждая Людмилу за такую наивность.

— Но я не могу, — простонала Людмила, пытаясь пробудить в Вадике жалость.

— Ну пощади меня! Отпусти! Я уволюсь, если нужна тебе только для того, чтобы ты продавал меня мужикам.

— Вот потом и уволишься, если захочешь, — твердо заявил Вадик. Его глаза зло сверкнули. — Сначала отработай должок. Почти месяц тебя тут держу; учу уму-разуму, деньги плачу, которые ты толком не заработала. Нет, теперь за все отрабатывай. Плати за мою доброту. Пошла, пошла… — И Вадик опять подтолкнул ее к двери купе. Он не толкал ее слишком сильно. Ему хотелось, чтобы Людмила пошла сама.

Людмила закрыла за собой дверь купе и взглянула на Сашка. Тот лежал все в той же позе и спокойно ждал.

— Ну раздевайся, — процедил он презрительно. — Да быстрее, я еще в ресторан вернуться хочу, так что пошевеливайся.

«Он ведь моложе меня», — с тоской подумала Людмила и стала неловкими, мокрыми от пота пальцами стаскивать с себя одежду. Руки дрожали, одежда падала на пол.

Через тридцать минут Сашок ушел, удовлетворенный. Он потрепал Людмилу по щеке и тоном знатока похвалил:

— Молодец, девочка…

Людмиле было нестерпимо стыдно. Как она могла пойти на такое? Но что-то, видно, надломилось в ней, поскольку она всерьез верила: если Сашок заплатил за нее деньги, то имеет на все право. А она при этом еще и должница Вадика. От этой мысли сделалось страшно.

Через несколько минут Людмила вернулась в ресторан. Душа в поезде не было, поэтому ей пришлось натянуть блузку и юбку на потное тело, и теперь мокрые пятна выступили на блузке.

Вадик увидел, что Людмила вернулась, и наблюдал, как она, спотыкаясь на высоких каблуках, идет по проходу между столиками. Он заметил ее дрожащие накрашенные губы, полные застывших слез глаза.

— Ну вот и отлично, — удовлетворенно произнес он.
– Ты постаралась, клиент доволен. Теперь беги, работай дальше.

Он еще раз окинул Людмилу внимательным взглядом и тихонько шлепнул по заду.

— А тебе это пошло на пользу. — Он хохотнул. — Ишь как раскраснелась.

Пунцовая от стыда, плохо соображая, Людмила проработала до конца вечера.

Сашок, вернувшийся за свой столик, весело рассказывал о проведенном времени, и вся компания хохотала, презрительно глядя на суетящуюся возле столиков Людмилу.

Ей хотелось провалиться сквозь землю.

После окончания работы Вадик заглянул к Людмиле в купе и сунул ей две сотенные купюры.

— Это твоя доля, — пояснил он. — Заработала…

С этого дня Вадик перестал навещать Людмилу по ночам. То ли брезговал ею, то ли просто презирал. Он продавал ее за деньги пассажирам, посетителям вагона-ресторана. Себе брал большую часть денег, а Людмиле отдавал гроши, но она не смела ему возражать. Она как бы уже не принадлежала сама себе, полностью подчинившись Вадику.

Ей грех было жаловаться — зарабатывала она прилично. Особо разбогатеть от таких заработков было нельзя, но нужды Людмила не испытывала. А к физическим нагрузкам постепенно привыкла и к концу рабочего дня уже не так уставала.

Людмила открыла для себя секрет выживания в этих условиях. Надо просто забыть о своей прежней жизни, забыть о том, кем была, и о том, что с ней произошло. Надо просто отказаться от себя самой. Если бы она продолжала вспоминать о той благополучной жизни, то сошла бы с ума.