— Верно, батюшка! Истинный крест!.. — раздались голоса.

Кузнец повеселел.

— Это все наши, деревенские, — сказал он бывшему своему командующему, головой показывая на толпу. — Они вам все кланяются, потому как по рассказам моим все о вас знают. Да что они!.. Слава добрая по всей Руси о вас идет. Спасибо, отец наш Федор Федорович!

Толпа выжидательно смотрела на Ушакова: что же он сам скажет? Ушаков, однако, молчал. Когда его хвалили в глаза, он всегда терялся и не знал, что говорить в ответ. А сейчас он был просто растроган.

Выручил Федор. Слуга подошел к нему и громко, чтобы слышали все, сказал, что экипаж готов и можно ехать.

— Прощайте, друзья мои, — поклонился Ушаков толпе. — Да хранит вас Бог!

— Прощевайте, батюшка! Прощевайте!.. — послышалось со всех сторон. Мужики стояли с обнаженными головами, их лица лучились восторгом, крикни сейчас кузнец «ура» в честь знатнейшего гостя, и они тотчас подхватили бы, как солдаты. Но кузнец, казалось, лишился голоса, он только с выражением преданности смотрел на отставного адмирала, и серые, отцветшие глаза его наполнялись слезами.

Федор торопил. Он боялся, что его хозяин не выдержит наплыва чувств и тоже выкажет слезы, а доходить до этого ему было нельзя. Слезы могли только испортить такую хорошую встречу. Мужики видели в адмирале героя России, а героям доходить до слез не полагается. В этом Федор был твердо уверен.

Растроганный встречей, Ушаков уселся наконец в экипаж. Федор опустился на сиденье с ним рядом и приказал кучеру трогать. Тарантас тряско загромыхал по кочковатой дороге.

— Ну, слава Богу, слава Богу!.. — перекрестился Федор, а спустя некоторое время — уже за деревней, — совсем успокоившись, сказал покаянным голосом: — А кузнец-то, батюшка, денег за работу не взял.

Ушаков не ответил. Он не проронил ни слова до самой Москвы.

В Москве, остановившись на ночлег, Ушаков неожиданно спросил Федора:

— Где бумаги?

— Какие бумаги?

— Которые тебе уложить отдал.

— В сундук упрятал.

— А не забыл?

— Как можно!..

— Покажи.

Ушаков не успокоился до тех пор, пока Федор не принес требуемые бумаги ему в комнату. Он собственноручно уложил их в кожаную сумку и объявил, что с этого момента они будут храниться у него.

Бумаги, о которых так беспокоился Ушаков, представляли собой черновые записки о Средиземноморской экспедиции, которые начал вести еще давно, вскоре по приезде в Петербург на новую должность. Он начинал эту работу с надеждой, что она представит интерес для всех, кто занимается историей Российского флота, изучением опыта ведения морских сражений. Но вскоре надежды его охладели. Однажды он намекнул о своей работе Чичагову, тот в ответ ничего не сказал, но в уголках его губ сказалась снисходительная усмешка — усмешка все понимающего человека над стариком, начинающим впадать в детство. И эта усмешка решила все. Придя домой, он бросил записки в ящик стола и больше к ним не возвращался. И вот теперь, после встречи с отставным солдатом и его односельчанами, он вспомнил об этих записках снова. Вспомнил и стал мысленно укорять себя. Напрасно тогда отступил, не надо было прекращать работу. Правда о Средиземноморском походе не нужна Мордвиновым, Войновичам и им подобным. Правда нужна народу. И он напишет эту правду. Должен написать.

Мысль о Средиземноморском походе занимала Ушакова всю дорогу.

Итак, Средиземноморский поход… Многими страницами раньше уже упоминалось, с чего он начался. К сказанному добавим только, что, взяв курс на Константинополь, Ушаков еще не очень четко представлял международную обстановку, причины, побудившие Петербург послать эскадру в далекое плавание. Во всем этом он разобрался несколько позже, уже будучи в Константинополе. А до Константинополя, идя под парусами, он пытался найти ответы на волновавшие его вопросы в письмах императора Павла I да в отечественных и иностранных газетах. В письмах государя, однако, было много недосказанности, неопределенности, а сообщения газет часто основывались на слухах. Из того, что у него имелось, он мог заключить только то, что русское правительство добивалось союза с Портой против Франции. Это нетрудно было понять даже из рескрипта императора от 25 июля. Предлагая отправиться в "дальнее крейсерство", Павел I предписывал ему, приблизившись к проливу Босфор, ждать от русского посланника Томары извещения о решении Порты… просить русской помощи в войне против французов. Если бы Петербург не добивался союза с Портой, то с какой стати изъявлять надежду на получение такой просьбы?

Переводы с иностранных газет делал для него лейтенант Метакса. Это был обаятельный молодой человек, грек по происхождению, принявший русское подданство. Ушаков познакомился с ним еще в 1791 году, когда тот вместе с пятью своими сородичами, выпускниками "Корпуса чужестранных единоверцев", в чине мичмана прибыл в его распоряжение для продолжения службы в Черноморском флоте. Ушаков направил его тогда на корабль "Князь Владимир", а теперь вот с выходом в дальний поход назначил переводчиком.

— Я желаю иметь под рукой все, что в последнее время написано в газетах о Бонапарте, — сказал переводчику Ушаков. — Постарайтесь подготовить нужные материалы как можно быстрее.

— Вы считаете, что превопричиной предпринятых правительством действий является все-таки Бонапарт? — Метакса чувствовал к себе расположение адмирала и потому позволял себе иногда разговаривать с ним на равных.

— Когда государственный деятель начинает претендовать на большее, чем допустимо, он становится опасным, — сказал Ушаков. — Сдается мне, Бонапарт имеет намерение под шумок революционных преобразований прибрать к рукам не только Францию, но и всю Европу.