– Не, солдаты, вы меня слухайте! Рази ж и я за то, чтоб родимую землю врагу отдать? Моя сторона та, где пупок мне резан, и за ее я тоже кровь пролил. И мне родимое горе чужой радости дороже, и нашу родимую Россию я тоже буду защищать до последнего! Да генерал Корнилов на совсем другое нас ведет: чтоб бедноту снова в бараний рог скрутить, а помещика, капиталиста да царя-кровопивца над нами снова поставить и войну продолжать, за ихние Босфоры, контрибуции и Дарданеллы!

– Эй, слезай! Ты чего - о двух головах, что ль?
– послышалось из сгрудившейся солдатской толпы.

– Нет, буду говорить! Сколько наших солдатских ртов досыть землей наелось за ихние Босфоры и Дарданеллы? Я старшого брата на румынской земле захоронил, а у него сам-десять ртов осталось. На кой была ему та румынская земля? Ею, что ль, накормит он десять галчат? Сам накормился - на сажень в землю ушел... И сам я воевал не хужей других, тоже изранитый и поконтуженный! У меня одна голова, и теперича она мне в десять раз нужней, чтоб брательниковых галчат прокормить и его жене, солдатской вдове, по хозяйству пособить!..

Солдаты примолкли, слушали. Потому что говорил он об их собственной доле.

– Но так я вам скажу, братья: не надоть нам иттить на Питер - таких же, как мы, мужиков да мозолистых рабочих изничтожать, катами-палачами делать себя! Чего Корнилов хотит? Чтоб, как раньше, тянулись мы перед офицерами, а они нам в зубы кулаками тыкали! Он - за смертную казнь солдатам и революции! Так что: за своей смертью мы сами идем?.. Я другое вам скажу: и Корнилов - предатель России, и Керенский - предатель! Один царский генерал, другой - буржуйский холуй!.. Хоть поцапались они, как кошка с собакою - один фырчит да лает, другой мурлычет да фыркает, - а из одной кормушки едят, одному хозяину принадлежат!

– Где ж она тогда, правда? И твоя, и ихняя, и еще чьясь, а нет ее нигде!

– Есть! Есть правда! Она у тех, кто обещает замирение всем народам, землю - крестьянам, хлеб - голодным! А чтоб утвердить эту правду, надо власть самому народу в свои руки взять - солдатам, крестьянам и рабочим!

Он увидел, как кто-то врезался в толпу, протискивается сквозь нее. Разглядел поднятый околыш офицерской фуражки.

– Не слушайте его, солдаты!
– зазвенел молодой голос.
– Это ж германская марка! Так большевики говорят!

– А я и есть самый настоящий большевик!
– торжествующе вскричал Петр.
– Потому и говорю я самую большую правду!

– А-а, агитатор!

Никто не успел и опомниться, как подпоручик выхватил револьвер и начал стрелять в фигуру, резко обрисованную на фойе неба.

Петр покачнулся, взмахнул руками, как подбитая птица крыльями, сделал шаг и рухнул на головы солдат.

– Уаааа!
– взревела толпа, разом ощетинившаяся штыками на сброшенных с плеч винтовках.

– Что вы? Что вы!
– взвился молодой голос. Георгиевцы отхлынули. Офицер остался в пространстве меж эшелонами один. Штыки нацелились на него.

– Что вы! Да я же!.. На помощь!..

Он пригнулся, чтобы нырнуть под вагон, и захлебнулся в предсмертном, отчаянном, нечеловеческом крике.

От штабного вагона бежали офицеры, на ходу вырывая из кобур наганы. Но, встреченные настороженными жалами сверкающей стали, оторопело, будто споткнувшись, останавливались. Засовывали револьверы.

– Не пойдем на Питер! Завертай назад, в бога душу мать!.. Всех вас, гадов, порешим, а на Питер, народ губить, не пойдем!..

Будто голосом Петра Кастрюлина. Его словами, вошедшими в сердца и души братьев-солдат...

2

Сыпавшиеся со всех сторон вести - одна тревожней другой - наводили Корнилова на мысль: хотя генералы и офицеры на его стороне, но солдаты - те штыки и сабли, которые были нужны в первую очередь, - не хотят поддерживать "корниловское дело".

Он поручил ординарцу Завойко составить новое обращение к войскам, которое, тотчас утвердив, распорядился передать в части в виде "Приказа No 900": "Честным словом офицера и солдата еще раз заверяю, что я, генерал Корнилов, сын простого казака-крестьянина, всею жизнью своей, а не словами, доказал беззаветную преданность родине и свободе, что я чужд каких-либо контрреволюционных замыслов и стою на страже завоеванных свобод при едином условии дальнейшего существования независимого великого народа русского". Тут уж получалась полная путаница, и становилось совершенно непонятным, против чего же и зачем он идет на Петроград.

А донесения поступали: Клембовский, отказавшийся принять должность главковерха, заменен на посту главнокомандующего Северным фронтом генералом Дмитрием Бонч-Бруевичем; главкозап Балуев и помощник главко-рум [Главкорум - главнокомандующий Румынским фронтом] Щербачев сыграли труса переметнулись на сторону "фигляра". Значит, подались и генералы... Деникина нет. И он остался только с Крымовым, от которого ни слуху ни духу. Полковник Лебедев, посланный на связь, как в воду канул, - до сих пор не вернулся. Остается единственная надежда - Каледин.