Шрифт:
— Пятна… да, пятна… — шептала она про себя в испуге. — Два, три… О Ашторет! Ведь ты не захочешь так покарать свою жрицу. Лучше смерть… Впрочем, что за глупости? Когда я потру лоб пальцами, пятна становятся краснее. Должно быть, меня укусило какое-то насекомое или я умастила лицо несвежим маслом; умоюсь, и до завтра все пройдет…
Но назавтра пятна не исчезли.
Кама позвала служанку.
— Погляди на меня, — сказала она ей, пересев в более темный угол. — Посмотри… — повторила она взволнованно. — Ты видишь на моем лице какие-нибудь пятна?.. Только не подходи близко!..
— Я ничего не вижу, — отвечала невольница.
— Ни под левым глазом… ни над бровями?.. — спрашивала Кама, все больше раздражаясь.
— Соблаговоли, госпожа, повернуть свое божественное лицо к свету, — попросила служанка.
Это предложение привело Каму в бешенство.
— Вон отсюда, негодная, — крикнула она, — и не показывайся мне на глаза!
Когда служанка убежала, ее госпожа бросилась к туалету и, открыв какие-то банки, нарумянила себе кисточкой лицо.
Под вечер, чувствуя боль в суставах и мучительное беспокойство, Кама велела позвать лекаря. Когда ей доложили о его приходе, она опять поглядела на себя в зеркало, в припадке безумия бросила его на пол и со слезами стала кричать, что лекарь не нужен.
Шестого атира она весь день ничего не ела и не хотела никого видеть. Когда стемнело и в комнату вошла невольница со светильником, Кама бросилась на ложе и закутала голову покрывалом. Приказав невольнице поскорее уйти, она села в кресло, подальше от светильника, и провела несколько часов в полудремотном оцепенении.
«Нет никаких пятен, — думала она, — а если и есть, то не те… Это не проказа!..»
— О боги!.. — вдруг закричала она, падая ниц. — Не может быть, чтобы я… Спасите меня!.. Я вернусь в святой храм… я искуплю свой грех всей жизнью…
Потом снова успокоилась.
«Нет никаких пятен… Вот уже несколько дней, как я натираю себе кожу, она и покраснела… Откуда это может быть!.. Слыханное ли дело, чтобы жрица, женщина наследника престола, заболела проказой! О боги!.. Этого никогда не было, с тех пор как свет стоит!.. Она поражает только рыбаков, каторжников и нищих евреев. Ах, эта подлая еврейка! Пусть боги покарают ее этой болезнью!»
В эту минуту в окне ее комнаты, которая была на втором этаже, мелькнула чья-то тень. Потом послышался шорох, и в комнату прыгнул… царевич Рамсес…
Кама остолбенела. Но вдруг схватилась за голову, и в глазах ее отразился беспредельный ужас.
— Ликон, — пролепетала она. — Ликон, ты здесь? Ты погибнешь! Тебя ищут…
— Знаю, — ответил грек с презрительным смехом, — за мною гонятся все финикияне и вся полиция фараона. И все же я у тебя, а только что был у твоего господина.
— Ты был у наследника?
— Да, в его собственной опочивальне. И оставил бы в груди Рамсеса кинжал, если бы злые духи не унесли его куда-то… Должно быть, твой любовник пошел к другой женщине…
— Чего тебе надо здесь? Беги! — шептала Кама.
— Только с тобой! На улице ждет колесница, мы домчимся в ней до Нила, а там моя барка.
— Ты с ума сошел. Весь город и все дороги полны солдат…
— Поэтому-то мне и удалось проникнуть во дворец. И нам легко будет уйти незамеченными. Собери все драгоценности. Я сейчас вернусь за тобой…
— Куда же ты идешь?
— Поищу твоего господина, — ответил он. — Я не уйду, не оставив ему памяти по себе…
— Ты с ума сошел!
— Молчи! — воскликнул он, бледнея от ярости. — Ты еще будешь его защищать…
Финикиянка задумалась, сжав кулаки, в глазах ее сверкнул зловещий огонь.
— А если ты не найдешь его? — спросила она.
— Тогда я убью несколько спящих солдат, подожгу дворец… Да… я и сам не знаю, что сделаю… Но память по себе я оставлю… без этого я не уйду!
В больших глазах финикиянки была такая злоба, что Ликон удивился.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего. Слушай, ты никогда не был так похож на наследника, как сейчас. Самое лучшее, что ты можешь сделать…
Она нагнулась к его уху и стала шептать.
Грек слушал с изумлением.
— Женщина, — сказал он, — злейшие духи говорят твоими устами. Да, пусть на него падет подозрение.
— Это лучше, чем кинжал, — ответила она со смехом, — не правда ли?
— Мне такое никогда не пришло бы в голову! А может быть, лучше обоих?
— Нет, пусть она живет. Это будет моя месть.
— Ну и жестокая же у тебя душа! — прошептал Ликон. — Но мне это нравится. Мы расплатимся с ним по-царски.