Шрифт:
– Жарко сегодня, товарищ...
Начальник строго взглянул сквозь очки.
– Вы нам сказали неправду.
– То есть?.. То есть как это, товарищ?..
– Вы не знаете как?.. Вы говорили, что ручаетесь за каждое ваше слово. А вот, полюбуйтесь сами.
Он протянул ему справку. Справка сухо гласила, что бывший мировой судья гор. Киева, Александр Петрович Авдеев, скончался в 1917 году, в январе.
– Вы ведь его называли?
– Я... Нет... Да, кажется, называл...
– Ну-с?
Полковник Гвоздев развел руками.
– Не понимаю... По чести и совести. Не понимаю, товарищ... Здесь какая-то ерунда.
– Именно ерунда...
– подтвердил начальник и порылся в столе.
– А вот еще документ.
Документ, доказывающий, что пароли "Синего Креста", сообщенные Гвоздевым, явно дуты.
– Ну-с?..
– Товарищ... Клянусь честью, товарищ!.. Что же это такое?.. Это черт знает что!..
– Да, черт знает что... Ну-с, а что вы скажете насчет гражданки Пальчевской?
Полковник Гвоздев внезапно вспомнил магазин на Кузнецком - влажный запах оранжереи, ирисы и магнолии и за причудливыми цветами смеющиеся глаза. Он побледнел и ничего не ответил.
– Я вас спрашиваю.
– Да, да, товарищ... Сейчас. Я утверждаю. Я продолжаю утверждать, что гражданка Пальчевская дважды приезжала в Берлин...
– Зачем?
– Для свидания... Для свидания со мной... По делу...
– Вы уверены?
– Совершенно уверен...
– Хорошо-с. Угодно очную ставку?..
– И, не ожидая согласия, начальник приказал в телефон: - Приведите Пальчевскую.
Теперь они оба молчали. Начальник, не торопясь, снял очки, дунул на них и начал старательно вытирать платком. Платок был клетчатый с красной каемкой. Полковник Гвоздев неподвижно сидел на стуле. Он понял, что попался с поличным. "Не выкрутиться... Погиб..." И он покорно и тупо ждал. Но когда он увидел худую женщину в поношенной юбке и давно забытое, теперь уже немолодое лицо, он последним остатком воли стряхнул наваждение.
– Софья Андреевна, не узнаете?
– Узнаю.
Она сказала это спокойно и посмотрела ему в глаза.
– Вы помните, что мы виделись с вами в Берлине в прошлом году?
– Я не ездила никогда в Берлин.
– Нет, вы ездили... Вы были два раза: в январе и в апреле.
– Вы ошиблись: я жила все время в Москве.
Он закашлялся. Потом отвернулся. Снова вспомнились причудливые цветы. И все-таки он сказал:
– Неправда.
Она пожала плечами. Начальник подал ему бумажку - удостоверение домового комитета. В бумажке значилось, что гражданка Софья Пальчевская состоит в Наркомпросе на службе и не выезжала пять лет из Москвы. Полковник Гвоздев смотрел на крупный, писарский почерк, и буквы прыгали, и стирались, и пропадали совсем. Как сквозь сон он услышал:
– Гражданка Пальчевская, я вас не стану более задерживать.
Начальник спрятал платок и зевнул. Дело "бывшего полковника Гвоздева" давно надоело ему. Дело было несложное. При возвращении в Россию ему обещали прощение - значит, надо простить. Обвиняемый врал - по глупости и из страха. Ложь окончательно вскрылась сегодня. Ну, и нечего волынку тянуть... Начальник помнил царские тюрьмы, Сибирь, этапы и Акатуй. "Вот такие нас и ссылали... А теперь трясутся и врут... И сколько лишних хлопот. Мразь".
– Вы будете высланы в Нарым.
– Товарищ!.. Еще раз, по чести и совести. Товарищ, я говорю: все мои показания - святая правда... Я мог... Я мог ошибиться, конечно. Например, я спутал фамилию судьи... Я припоминаю теперь: его фамилия не Авдеев, а Алексеев... Но учитель Штраль, например, контрреволюционер... И Пальчевская тоже... Я настаиваю... Я категорически настаиваю, товарищ...
Полковник Гвоздев говорил как в бреду. Он говорил с единственной целью выиграть время. Его пронизала сумасшедшая мысль. Его обманывают, его расстреляют этой же ночью. Он с отчаянием боролся с судьбой и добивался отсрочки. Ему казалось, что этим он спасал свою жизнь. Так он думал, по крайней мере... Он очнулся только тогда, когда, после долгих просьб, доказательств и убеждений, начальник погладил лысину и равнодушно сказал:
– Извольте. Мы еще раз проверим.
Вернувшись в камеру, полковник Гвоздев выпил залпом стакан вина: "Надо все обдумать... спокойно и хладнокровно... Главное хладнокровно". Руки его дрожали. Он лег. В путанице, разумеется, виноват не он. Виноват начальник и Яголковский. Они обманули... В чем именно был обман, он бы не мог ответить. Но он уже искренно верил, что он - невинная жертва. Он забыл о своей лжи. Ему казалось, что он лишь немного отклонился от правды, ровно настолько, чтобы ускорить дело... А они пользуются его положением и нарочно дразнят и губят его... Когда он заснул, он сначала спал как убитый, но под утро ему привиделся сон. Сон был четкий и такой похожий на явь, что полковник Гвоздев даже вскрикнул. Ему снилось, что надзиратель принес газеты и, уходя, забыл его запереть. Он на цыпочках, сняв сапоги, заглянул в коридор. Было пусто. Желтым светом горели лампы. Он пробрался к уборной. У уборной он подождал, прислушиваясь и не решаясь. И внезапно, изогнувшись, как кошка, кинулся на площадку. На площадке не было часовых. Он бегом спустился по каменной лестнице вниз, все ниже и ниже, сначала в баню, потом в подвал, потом куда-то еще ниже подвала, в какую-то четырехугольную башню. В этой башне, прижавшись к стене, стоял человек. Он заметил его лицо. Это был хорунжий Шумилин, тот самый, который отказался стрелять в рабочих. Хорунжий Шумилин вынул нож и погнался за ним. Он обежал кругом башни, с внутренней ее стороны, вдоль кирпичных, облупленных стен. Выхода не было - ни ворот, ни даже окна. Так кружились они, кружились долго и безнадежно, и полковник Гвоздев не мог убежать, и хорунжий Шумилин не мог ударить его ножом. Но нож был тут, за спиною: "Беги... беги... беги..." И полковник Гвоздев повторял: "Надо бежать... надо бежать... надо бежать..."