Республика есть невинность и детство, монархия есть грех, опыт и старость. Крепкое, многодумное и порочное, но старость.

И вот когда русская республика в феврале и марте такою птичкою взвилась в небо, я воскликнул невольно, неодолимо, скажу откровенно - даже против всех своих прежних убеждений:

"Господи, неужели опять молодость? Для России-то, после тысячи лет ее существования? Но птичка летит, птичка далекая - милая! Господи!
– да скажем "слава Богу". У Руси все необыкновенно:

Аршином общим не измерить

У ней особенная стать!

Перекрестимся старческим крестом, возблагодарим Бога, и скажем: "Господь с нами! Господь с Русью!"

Господь дал Руси вторую молодость, которая ей-ей лучше еще первой. "Республика 1917-го года" краше, лучше, сильнее, юнее Новгородской Вольницы и Пскова с его Вечевым Колоколом.

И вот: соль. И я спрашиваю себя сейчас: не старичок ли это, вставший из гроба и прихорашивающийся, и старающийся показаться хоть тенью живого человека, а не могилою?

И моя старая мысль верна. Республика есть только юность, всегда юность и ограничивается одною юностью. Она только до тех пор сохраняется, пока (почти физиологически) невинна, чиста, свежа, благородна. Как эти моральные качества исчезают из нее, она неодолимо превращается в монархию, - все равно, сохраняется ли республиканская форма или нет. Ведь отвратительные Соединенные Штаты всеконечно не есть республика, а Торговая Компания, союз торгующих городов и "штатов", соединенных по мотивам удобства и выгоды, и которые не превращаются в монархию только по старческому мотиву всякой вообще неспособности зародить в себе ну хотя бы "любовь и преданность" к единичному лицу - крепость и традицию монархии. Штаты даже и не государство, а уродство. Просто - БЯКА. Это - колонии, воистину "европейские колонии", счастливо расторговавшиеся и которые не покорены никем, потому что около них нет рядом сильной власти. Она была республикой при Вашингтоне и еще немного дальше вообще при пуританах и при индепендистах. Потом превратившись, незаметно для глупых и неразвитых людей, просто в политическое и духовное и всяческое культурное "ничто".

Франция теперешняя ("буржуазная") не есть республика, а просто старческий остаток чего-то, - прежних королей своих, с их причудами, величаниями и скачками. Она порочна, груба и глупа. Она "доживает", у нее нет будущности. Потому что нет воображения и веры. Это гербы на старой Франции. Как Штаты при Вашингтоне и пуританах только, так и Франция лишь с 1789 г. до Наполеона была республикою. Но затем "природа взяла свое" ("природа возраста"). Появилось Чудовище, мучитель, дьявол. Но и затем после "славных песен" la gloire, - т. е. и песен-то без содержания и смысла, - попросту и по-обыкновенному эти департаменты с Парижем и Лионом "хорошо наторговались" и слезают все более и более на тип Соединенных Штатов, т. е. "нам бы только пожить сегодня". Франция, чего не замечают ее историки, после королей просто потеряла свою историю, стала "без души", "ничем".
– "Позвольте, какую мысль сейчас имеет Франция?" "Какой светоч горит над ней?" А до смерти Людовика XVI не было века, полувека и даже цельного четверть века, когда бы не вспыхивала новая мысль и не загорался новый светоч над гениальною и благородною страною Гуго Капета, Вальденсов, Провансаля, Раймунда Тулузского, Жанны д'Арк, Корнеля, Расина, Мольера, Порт-Рояля, Паскаля, Бэйля, Кольбера, Вольтера, Руссо, Монтескье, Энциклопедистов.

И прошла звезда. И нет Франции. Поплачем и оставим.

Ни "монархиею", ни "республикою" нельзя сделаться. Все это "есть" и "Бог дал". А сделаться, "постараться сделаться" - невозможно. Мы не заметили, что у нас была, собственно, чудная республика "от декабристов до шлиссельбуржцов", несказанная по чуду, по великолепию и героизму. Но наша республика "вся просидела в тюрьме", да выразилась в слове ("золотой век русской литературы", - в сущности, чисто республиканский). Сидели, сидели в тюрьме. Гноились. Умирали. И вот, когда крылышки вспорхнули, то "февраль с мартом" еще продержались в воздухе, а с июня уже "повесила птичка голову", стала задыхаться...

– "Ах, и жизни было только в тюрьме":

– "Там-то я была счастлива... Сколько воображения!"

И я, старик и не республиканец, - плачу о республике. "Враг" и "благословляю". Были люди.

– А нет людей, какая же республика?

*

* *

Благословенен Керенский. Он все кричит:

– Где же человек? Где республиканец в вас? Надсаживается бедный и несчастный. Солдаты лузгают подсолнухи, подторговывают немножко папиросами и конвертами на улицах ("смышлен русский человек") и совсем не понимают, о чем задыхается и плачет Керенский.

А он плачет, воистину плачет, наш первый и единственный республиканец. Ну, кроме шлиссельбуржцев... Но [...] уже умирающие... И не только солдатам, но и рабочим как-то до странности "нет дела", нет совершенно никакого дела до людей, по двадцати лет просидевших ради них в тюрьме. Рабочие и солдаты даже не знают, и, ужаснее, просто не любопытствуют узнать и запомнить их имена.

Ужасная история... О, как кровавы и черны твои страницы!

Чего нет в нашей революции. Не написать ли: в НАШЕЙ РЕВОЛЮЦИИ и в н-а-ш-е-й р-е-в-о-л-ю-ц-и-и.

– Тут и слезы...

– Тут и умиление...

– Тут самые безумные разочарования.

– Это может быть самая великая революция.

– Это может быть самая покойная революция.

Я только спрошу:

– Господа, вы вздумали сделать революцию после Чичикова?

– Не спросив, захочет ли еще Павел Иванович?

Что делать.

Никто не вспомнил Ведьмы Гоголя. А она тут как тут. Встала из гроба "в 12 часов ночи" и стала ловить наивного бурсака Хому Брута.

И как бурсак ни молится, как ни творит заклинания, - ведьма все его ловит. Все ловит и ловит.