Сегодня Москву убирали. Сценические площадки к этому времени город уже демонтировал ("демон-тир-овал" - обратил про себя внимание на составляющие этого глагола Сашка), но улицы были загажены обрывками праздничных листовок, афиш, ошметками лопнувших воздушных шаров и прочей постпраздничной мишурой, которая показывает, что у любого самого светлого торжества есть и другая сторона. Растворившись среди будничных пешеходов, уставшие люди в оранжевых спецовках словно муравьи методично, усердно и как-то безысходно выполняли свою скорбную работу по погребению вчерашнего праздника. Было довольно пасмурно, как бывает всегда на следующий день после того, как тучи разгоняют артиллерией. Аккуратный с иголочки костюм-тройка на Владе - он был только что с экзамена - резко контрастировал с окружающим ребят бардаком.

Сегодня Сашка с Владом просто шли, не направляясь никуда. У них не было цели, требовавшей физического перемещения с того момента, как они поздоровались. Влад рассказывал про вступительный экзамен по философии.

Конечно липа, покруче наших выпускных. В общем-то все места розданы еще до начала экзаменов; знаешь, если научный руководитель решил тебя взять, считай, что ты уже поступил. Ну а ты в курсе, мой-то меня уже два года звал. Тем не менее, сам знаешь - экзамены - это экзамены, и самый липовый из них тоже надо сдавать. Короче, приходим на философию, сели, растянули билеты, Дурову достался Фрейд. А, знаешь, видно, что не готовился парень. Он достал такой серенький доисторический краткий философский словарь, который не одну войну прошел...

– Да, я знаю, у меня такой был, я посеял...

– Ну вот, выписал оттуда все, что было по Фрейду. А мне-то сзади все видно - у него три небольших абзаца получилось. Подходит его очередь, а я вижу, он второй вопрос - вообще никак. Комиссия его спрашивает: ну так, мол, с чего начнешь? Он говорит - с Зигмунда. Давай, говорят. А комиссия - Ларин, Крашенинников Леонид Аркадьевич и Тортилла.

– Эльвира Иосифовна? Она еще экзамены принимает? Я думал, ей только лекции доверяют читать.

Да нет, жива еще старушка. Короче, Ларин и Крашенинников никакие, я не знаю, что они вчера праздновали, может восемьсотпятидесятилетие Москвы...

А может, восемьсотпятидесятилетие Тортиллы.

Тоже может быть. Я все это к тому, что фактически она одна прием вела. Дуров начал, мол, Фрейд, такой-сякой, жил там-то тогда-то, основатель философской концепции, основные постулаты которой - инстинкты самосохранения и продолжения рода, и других инстинктов по Фрейду нет. Потом сказал пару слов про неофрейдистов, и я вижу - у него материал закончился. Он начал сначала, а Тортилла на него смотрит. Дуров понял, что она просекла его фишку, и давай тогда на Фрейда катить: мне, говорит, его учение представляется пустым и необоснованным. Тортилла говорит: а чего так? Он отвечает: ну как же?
– говорит, - Зигмунд Фрейд говорил, что человеком в жизни движут только два инстинкта: продолжения рода и самосохранения. Она ему: ну и что же вас в этом не устраивает? А он возьми, да и ляпни: как, что не устраивает? Вот вами сейчас который из них движет?!

Сашка слушал Влада и смеялся над тем, что тот говорил, но мысли его были далеко. Как обычно, он снова пригласил Влада на встречу не только для того, чтобы поздравить его с новым статусом. И не только для того, чтобы узнать, что Дуров все же не поступил в аспирантуру.

У Сашки как всегда были личные мотивы: что-то непрерывно свербило внутри. Его не покидало ничем казалось бы не обоснованное волнующее предчувствие значительных перемен, которые не гарантировали ничего хорошего, хотя и плохого тоже. Он уже два дня не мог успокоиться то ли из-за этого дурацкого разговора с Мариной, то ли из-за оторванности от общего -Светкиного, прежде всего - настроения по поводу праздника дня города. Сашка охотнее сослался бы на вторую причину. С нее он и начал.

– Так ты, Влад, значит, не выбирался никуда ни вчера, ни в субботу?

– Нет, а зачем?

– Ну как же, праздник твоего города. Конечно, это также нерационально, как и Храм Христа Спасителя, но это же только форма. Все равно это остается настоящим праздником.

Влад усмехнулся. Рядом с ними оранжевый дворник размеренно мел свернувшуюся от влаги в небольшие глинистые комочки грязь.

– Когда ты отмечаешь праздник с большим количеством ничем не объединенных с тобой людей, - ответил Влад, - на следующий день ты вынужден выметать из своей души оставшийся после праздника хлам. И ты знаешь, иногда это лопнувшие воздушные шарики, а иногда и использованные презервативы, и в этом случае понимаешь, что тебя никто по-настоящему не любит, а каждый раз предохраняются.

– Почему ты вдруг заговорил об этом?
– Сашка испугался, что Влад прочувствовал и вторую часть его, Сашкиных, опасений. Но Влад, кажется, просто попал в точку с образом.

– Просто я не люблю тусовки, и чем они больше, тем больше я их не люблю.

Некоторое время ребята шли молча. Влад всегда знал, когда надо помолчать, чтобы Сашка собрался с мыслями. Это свойство, которое трудно было переоценить в человеке, и очень хорошо, если такой человек у тебя есть. Впрочем, Сашкин обеденный перерыв кончался, и очень скоро работа вновь засосет его до конца дня, резко изменив Сашкины представления о пространстве и времени по сравнению с этим моментом неторопливого разговора. Безобразный Эйнштейн!

– Мы вчера смотрели шоу Жана Мишеля Жарра, - заговорил, наконец, Сашка, - ты слышал что-нибудь про это шоу?

– Ты меня знаешь, Саш, само слово "шоу" заставляет меня стараться знать о нем как можно меньше.

– Но ты все равно знаешь об этой акции, так?

– К сожалению, да. Я ведь не в тайге живу, иногда смотрю телевизор, слушаю радио... Он что-то там с МГУ проделывал?

– Да, точно. И мы вчера это смотрели из Лужников. Знаешь, жутковатое зрелище. Старое здание университета, основанного вообще бог знает когда... вдруг покрывается росписью лазерных татуировок. И это делает иностранец, француз. Я все понимаю, но почему-то у меня возникают ассоциации с надругательством над могилой. Когда я смотрел все это, сначала вспомнился гиперболоид инженера Гарина. Мне в какой-то момент показалось, что все рушится. Стало просто страшно. В этом было... что-то сатанинское: ночь, темнота, московская святыня и какой-то электронный шабаш иноверца.