– Дай глотнуть, в горле пересохло, - не выдержал Алтухов.

– Ты ведь даже не инопланетянин. На, глотни, - подвинул к нему кружку Фролов.
– Отрабатывать придется. Я устроился знаешь куда?
– Припав к кружке, Алтухов вскинул брови, что означало: "куда?" - Сюда, - рассмеялся Фролов.
– Кружкомоем. Ты думаешь, что сейчас пьешь?

– М?
– не отрываясь от пива, промычал Алтухов.

– Сливаю...

– Брось ты, - испугался Алтухов. Он поставил кружку на место, успев выпить больше половины.

– Что, брезгуешь?
– веселился Фролов.
– Нами, людьми брезгуешь.

– Правильно сделал, что устроился, - вдруг успокоился Алтухов и снова взялся за кружку.
– Пена, - кивнул он.
– Пены бы не было.

– Догадливый, - принимаясь за леща, сказал Фролов.
– Платят копейки, а мне много уже и не нужно. Здесь все есть.

– Ты Пашку, художника с Таганки, знаешь?
– покончив с пивом, спросил Алтухов.
– Опечатали мастерскую.

– Воровал значит, - пытаясь разжевать голыми деснами кусок леща, сказал Фролов.
– По мне, пусть хоть всех их пересажают. Ты о себе подумай. Эти живут - дай бог каждому. Такие не пропадают. А у тебя, вон, один шкаф остался, да и тот пустой. Или пропил уже?

– Нет, ты не знаешь Пашку, - как-то обреченно прошептал Алтухов. Между прочим, если бы не он, меня бы давно уже не было на этом свете.

– Вот-вот, - подхватил Фролов.
– Теплее. Кажись, добрались до причины твоего горя.

Алтухов изумленно посмотрел на Фролова и убитым голосом проговорил:

– Да, пьянство делает человека циником.

– Да, да, - ответил Фролов.
– А обжорство - лириком...

– Налей ещё кружку, - упершись взглядом в мокрый, липкий стол, попросил Алтухов.

– Да-а?
– глумливо протянул Фролов, и нагнувшись, попытался заглянуть в глаза Алтухову. Его и без того обшарпанная физиономия показалась Алтухову настолько отвратительной, что он едва сдержался, чтобы не ударить по ней пустой кружкой.

– Отрабатывать придется. Пойдешь ко мне помощником, - усмехнулся Фролов.

Слушая собутыльника, Алтухов вдруг почувствовал удушающую скуку. Ему уже не хотелось ни пива, ни разговоров. Наоборот, он вдруг испугался того, что может сегодня напиться и тогда у него не будет времени обдумать, что делать дальше, отгоревать положенное, а на следующий день в одиночестве недопережитое наложится на похмелье, и это будет вдвойне мучительно.

Не ответив, Алтухов поспешно поблагодарил новоиспеченного кружкомоя за пиво и компанию, тронулся было к выходу, и тут забеспокоился Фролов.

– Да оставайся ты, - попросил он, поймав Алтухова за карман.
– На пиво у меня есть.

– Ой, нет, нет, не могу, - отмахнулся Алтухов.
– На душе что-то... противно. Не хочу.

– Водки или портвешка возьмем, - знающе искушал Фролов, но Алтухов вымучено улыбнулся и, не глядя на него, ответил:

– Не могу. Честное слово.
– Затем он как-то воровато огляделся и добавил.
– Ну что, ты не найдешь кому налить?

– Да кому здесь наливать?
– брезгливо поморщился Фролов.
– У них один разговор: кто сколько выжрал вчера.

– Вот, вот, - усмехнулся Алтухов, - теплее.

– Сволочь ты, Сашка, - обиделся Фролов.
– Иди, иди, в следующий раз ни глотка не получишь.

Махнув рукой, Алтухов пересек пивнушку и вышел на улицу. Здесь он выдохнул из себя прокуренный воздух, провентилировал легкие несколькими глубокими вдохами и пошел к автобусной остановке. В голове у него все время вертелось это обидное слово: "теплее", и он подумал: "Ни хрена не теплее. Холод собачий".

Алтухов снова вспомнил о Паше и даже зажмурился от ужаса. "Да не теплее, а горячо. Куда теперь? Домой? Сидеть в четырех стенах? Ну, сегодня, допустим, посижу, а завтра что? Идти в кружкомои? Ничего, - сам себе ответил Алтухов.
– И завтра буду сидеть. И послезавтра. И послепослезавтра".

От этих мыслей внутри у Алтухова сделалось так же холодно, как и на улице. "Все, - лихорадочно размышлял он.
– Странно. Оказывается, от ЭТОГО меня удерживал только Паша. Вот уж не предполагал. Но ведь так? Так? Дома-то у меня нет. Я с таким же успехом мог бы ночевать на чердаке, и в подвале. Дома-то мне совершенно нечего делать!"

Алтухов все больше и больше впадал в панику. Впервые он так явственно почувствовал, что подошел к самому краю своего земного существования. Впереди, как он ни всматривался, не было видно ничего, кроме заколдованного маршрута: дом - пивная - дом. Жизнь с пугающей быстротой теряла последний смысл, и Алтухову вдруг открылось нечто такое, чего он никогда не испытывал и не ощущал: Алтухов обнаружил себя не в городе, где он все это время обитал, и не на улице среди людей, в нескольких остановках от своего дома, а в совершенно незнакомом ему континиуме, холодном и непригодном для существования. В этом пространстве все было враждебным, чужим, и это чужое выталкивало его из себя, пугало нагромождением гигантских железо-бетонных конструкций, грозило раздавить, распылить, смешать с шевелящейся чужеродной массой, которая текла мимо в виде шапок и темных одинаковых лиц под ними.