полне разумной, и с подобной несуразностью он также вынужден был с мириться. Иного пути и иной веры ему попросту не предлагалось. И происходило странное: с каждым днем наблюдаемый круговорот бессмыслицы казался ему все более правильным и закономерным. Война с микробами вошла в привычку, и душ чередовался с ванной, а ванна с сауной. Многочисленный бациллоподобный народец не собирался так просто сдаваться. Воздушная атмосфера была для них голодным океаном, а люди представлялись лакомыми уютными островами. Трепеща крохотными крылышками, они пикировали на

случайных прохожих, с воинственным кличем столбили занятую территорию. Таким образом отвоевывалось право на жизнь и, обустраиваясь в расщелинах пор, в паху и под мышками, крохотные существа с яростью принимались за созидание материального благополучия, вспахивая благодатную целину, возводя первые бревенчатые лачуги, а следом за ними -- панельные многоэтажки. Без сомнения все у маленького народца ладилось и спорилось. Женщины -- или кто там у них -ежесекундно рожали, младенцы-акселераты, посучив ножками, ползли, поднимались и присоединялись к трудягам-р

одителям. Поколения сменяли уходящих, ширились кладбища, мгновения складывались в счастливые эпохи, и с провидческим трепетом умнейшие из умнейших вглядывались в недалекий час катастрофы, предупреждая о болезнях и войнах, о возмездии неправедным и судном дне.

В самом деле, никто еще не опроверг того невысказанного предположения, что на теле человека способны возникать разумные цивилизации. В таком случае почему бы не поверить, что они в самом деле возникают? Вполне возможно, что жизнь их ничуть не хуже нашей. Ничуть и не лучше. Разница только в том, что наше чистилище еще впереди, чистилище для микромиров устраиваем мы сами. Потоки пенной воды обрушиваются на наши тела, уничтожая удивительные города, смывая многовековый труд, унося в крестовину стока мириады гибнущих существ. Кто знает, возможно, самые неряшлив

ые из людей достойны звания спасителей чужой культуры. И можно ли гордиться чистотой, когда знаешь какой ценой она достается?..

Евгений Захарович часто задышал, сжатые кулаки прижал к груди. Нырнуть под холодный душ -- значит, нанести имунной системе оплеуху. Добрую, бодрящую оплеуху. Крякнув, Евгений Захарович шагнул под искусственный дождик, решительным движением отключил горячую воду. Маленький армагедон начался. Притоптывая и поворачиваясь под режущими морозными струями, он растирал тело, забрасывая руки за спину, пытался достать самые недоступные точки. Черт с ними -- с цивилизациями! Такова жизнь. Она произрастает из смерти, предлагая принцип "кто кого", не позволяя выбирать

. Как ни странно, большой необъятный мир подчиняется ей. Возможно, по той простой причине, что жизнь еще более необъятна, и мир -- всего лишь частица, составная деталь, которая есть, но которой с таким же успехом могло и не быть. Потому-то человек и машет на все рукой. Явно или неявно, но незыблемое таится вне его разума, а он -- никто, он -- крупинка, и это не просто обижает, это оскорбляет. Человек призывает на помощь природное упрямство, человек стремительно превращается в эгоцентриста, мечтая перевернуть все с ног на голову, и где уж тут задумываться о параллель

ных цивилизациях, о возможности сосуществования с меньшими собратьями.

Выбравшись из-под душа, Евгений Захарович обтерся полотенцем и, не одеваясь, проследовал в комнату. Остановившись перед открытой форточкой, глубоко вздохнул. Сейчас он ощущал себя парусом, наполненным ветром. Вот так бы и надобно жить -- без паранджи, без потного залатанного белья. Какое наслаждение -- дышать кожей! Вольное тело -- особая категория! И что может быть стыдного в воле? Разве не удовольствие -- шагать по траве, по песку босиком? Шагать, ощущая ласковый массаж ветра?.. В чем провинилось человеческое тело, что его заточили в долгосрочную тряпичную тю

рьму? Или это обычное ханжество, помноженное на традиции и вездесущее неблагополучие?..

Давным-давно, лет, может быть, семь, а то и восемь назад Евгений Захарович очутился в компании приятелей на диком пляже. Было это в Крыму, и революционные новации только-только входили в умы людей. "Диких" в то время называли чрезвычайно просто: нудисты-придурки, а то и чем похуже. Пляжи их обходили стороной, исподтишка снимая на фотопленки, а, заговаривая о "голом" побережье, не забывали сплевывать на землю. На одном-то из таких пляжей они и очутились.

Пляж оказался самым обычным -- с лежаками и зонтиками, с надувными матрасами и раскинутыми на песке одеялами. Папы и мамы следили за детьми, учили их плавать, выговаривали за что-то, рассказывали сказки. Кто-то играл в волейбол, кто-то строил песчаные дома или попросту загорал. Шлепая мимо людей, компания Евгения Захаровича не знала что и думать. Если бы не нагота отдыхающих, ничем иным пляж не привлек бы их внимания. Родители не стеснялись детей, мужчины -- женщин, никто не хихикал и не прикрывался ладошкой. В некоторой растерянности, помноженной на понятное