– Барон, - сказала женщина, - вас.

Барон закончил разговор, улыбчиво поднялся с кресла, подошел к окошечку, спросил по-немецки:

– Чем я могу быть вам полезен?

– Лишь тем, - ответил я, - что вы согласитесь говорить со мною по-русски...

Я никогда не забуду, как высверкнуло у него в глазах, как лицо его дрогнуло и как он, стремительно обернувшись, пошел из своего офиса - навстречу мне в зал, набитый говорливыми американцами и французами: только что прибыло два автобуса с туристами...

Глава,

в которой рассказывается о том, что и бароны бывают разные...

1

...О бароне фон Фальц-Фейне я узнал совершенно случайно, в Женеве, в баре отеля "Ричмонд", где запрашивал информацию о предстоящем аукционе русских икон, фарфора, серебра и прочих антикварных вещей, проводимом могущественнейшей фирмой "Сотби".

Портье, соединявший меня с филиалом лондонской фирмы, протянул трубку телефона; на другом конце провода записали просьбу отправить каталог по адресу: "Лиссем, Ауф дем Кёленхоф, 35", поинтересовались, только ли аукционы, связанные с русским искусством, интересуют меня; выслушав положительный ответ, порекомендовали приобрести цветные каталоги, хоть цена достаточно велика, но зато информация - исчерпывающая; назвали стоимость, приняли заказ и пожелали всего доброго.

Портье получил с меня деньги за телефонный разговор, выписал счет и заметил:

– Я не думал, что у барона фон Фальц-Фейна так много конкурентов.

– А кто это такой?

– Очень богатый человек, он владеет фирмой туризма в Лихтенштейне; говорят, его родители были русскими аристократами, входили в самый высший свет. Он не пропускает ни одного аукциона; или приезжает сам, или звонит по телефону во время торгов и бьется до победы...

Ну а дальше - дело техники, вопрос пяти минут: добраться до ближайшей почты, войти в зал телефонных переговоров и среди сотен телефонных томов найти один, довольно худосочный по объему - лихтенштейнский, просмотреть его и выписать номер барона и адрес.

...И вот мы едем с ним по маленьким извилистым улицам горного Вадуца барон на своем гоночном двухместном "мерседесе" впереди, я, прилипнув, словно какой сыщик, - сзади; минуем зубчатые башни замка Великого Князя, сворачиваем в совсем уж крохотный проулочек и останавливаемся возле трехэтажной виллы. На двери табличка: "Аскания-Нова".

Барон отворил дверь гаража, загнал свою машину, отпер дверь дома, улыбнулся:

– Милости прошу в матушку Россию.

Он говорит с едва заметным акцентом, но это не акцент иностранца, учившего наш язык; это акцент русского человека, прожившего много лет вдали от Родины.

Я вошел в дом и обомлел - второй раз за пять минут: как, право, не обомлеть, увидав в Лихтенштейне виллу, которая называется "Аскания-Нова", заповедник, известный в Союзе чуть не каждому школьнику?!

Поднимаясь по лестнице, увешанной уникальными коврами, я чуть не спотыкался о связки антикварных книг, рамы картин, об углы каких-то картонных, аккуратно упакованных ящиков, сохранявших формы скульптур.

Мы поднялись в холл этого маленького замка, барон включил свет, и я обомлел в третий уже раз: вокруг меня в торжественном молчании застыли скульптуры Удона, Лансере; на стенах - русская живопись: Айвазовский, Коровин, Кустодиев, Васнецов.

– Что вы сначала хотите? Есть?
– спросил барон.
– Или немножечко пройтись по экспозиции, подняться наверх, я там покажу вам вашу комнату, вам нечего делать в отеле, да и мне будет не так грустно, все-таки я живу здесь один, постоянно один... Жена, которая ушла когда-то от меня к американцу, поселилась у Грейс Келли, принцессы Монако, она у нее камер-дама; дочь вышла замуж за голландского художника, бросила сцену в Лондоне, она была балерина, по-русски не понимает... Мамочка умерла пять лет назад, царство ей небесное...

Я попросил разрешения подняться наверх, посмотреть коллекции, и мы начали экскурсию; я замер возле гобелена, пробормотав что-то восторженное...

– Вы сказали "гобелен" (он произносит по-французски - "гобелян"). Но это не гобелен. Это ля Мерсье. Огромная разница, невероятная разница! Было три всемирно известных мастера: Гобелян, Обиссон и ля Мерсье. Так вот, ля Мерсье имели фабрику в Петербурге. Они-то и сделали это чудо (во всю стену красовался наш Василий Блаженный, московский храм). Работу им поручила Московская патриархия, и ля Мерсье закончили этот заказ в феврале девятьсот семнадцатого года, когда уж не до храмов было, революция... Семья ля Мерсье вывезла эту единственную в мире вещь в Париж, и я случайно узнал, что ее будут торговать в аукцион! Ну и вот она здесь... Видите, какие прекрасные коричневые тона. Ля Мерсье работали только в этих тонах, Обиссон - в зелено-синих, а уж Гобелян позволял себе использовать все краски, как современная живопись... Между прочим, одна из последних представительниц рода ля Мерсье считает себя русской, потому что тот, кто долго жил в России и отдавал ей себя, не может не считать себя русским... А вот бюст императрицы Екатерины Великой... Это ж работа Удона! Подлинник! А как он попал ко мне?! Настоящая детективная история! Правнучка русского писателя фон Визина (он произнес именно так) живет в маленькой французской деревушке, в крохотной комнатке крестьянского дома, ей уже за девяносто, далеко за девяносто. Так вот, она узнала, что в Москве одна из улиц переименована в честь ее предка. И она написала мне письмо, ибо многие эмигранты слышали, что я собираю искусство, а тут еще Олимпиада, и откуда-то они узнали, что я во многом содействовал тому, чтобы Олимпиада состоялась именно в Москве, а не в Лос-Анджелесе...

– Что?!

Барон рассмеялся:

– Погодите, вы еще и не то про меня услышите! Правнучка продала мне Удона лишь при условии, что я привезу ей из Москвы фото улицы ее дедушки, а я почетный гость Олимпиады, и я поеду к дам, несмотря на бойкот и несмотря на то, что мои лихтенштейнские питомцы тоже не едут, а ведь именно я дал им медали в Лейк-Плэсиде, я, коренной русский, получивший баронство от Лихтенштейна за заслуги перед новой родиной...

Потом мы зашли в его кабинет - огромный, чуть не сто метров.