– Разве это плохо?

– Само по себе - нет, конечно. Если это в самом деле твое место. Но о его месте потом. А пока... О чем я говорил? Да, я убедил себя, что мне лучше отойти. И еще убедил в том, что делаю это чуть ли не добровольно. Даже предоставил ему свою квартиру. Впрочем, это случилось позже. А вначале ничего не было. Просто я стал реже бывать у Инны. Именно реже, а не перестал совсем. Считал демонстративное исчезновение неприличным. Так мы обманывали себя и немножко друг друга.

Сперва эта неестественная ситуация тяготила меня, да и их, наверно, но потом все привыкли. Оставались внешне милыми, добрыми друзьями. Прошло около трех лет. Я думал, что они поженятся, но об этом никто не говорил, жил Антон по-прежнему в общежитии. Предполагалось, что они просто знакомые. Иногда и мне начинало казаться, что они просто знакомые. Но правда оставалась правдой. Хотя она и была сложнее, чем мне представлялось. Что-то у них не получалось. Но я хочу быть справедливым и думаю, что Антон был искренним, когда говорил, что любит Инну и она ему нужна. И не поженились они сразу, наверно, не потому что таким был его расчет, а помешало что-то, а потом и вовсе уже не получилось. Ведь знаете, негодяи не всегда расчетливы, очень часто они стихийны. Идут по ветру.

– И Светлану ветром принесло?

– Если б не она, нашлась бы другая.

– Кстати, что вы о ней думаете?

– Трудно сказать. Вы же ее видели. Грудь на уровне мировых стандартов. С фирменной вывеской "Сделано в России". Можно показывать на международных вывесках. А внутренне... Впрочем, не знаю. Вы библию читали?

Мазин кивнул:

– Читал.

– А я нет. Говорят, там Иисус Христос сказал кому-то... или о ком-то, кто согрешил: "Прости его, господи, потому что не ведает, что творит".

– Так Светлана не ведала?

– Думаю, что нет. Девочке улыбнулось счастье - жених с будущим - вот и все. Активной силой был Антон. В этой волоокой девуле он увидел очередную фазу своего восхождения. Решил увенчать успех законным браком с осчастливленной невинностью. Она, правда, путалась с каким-то реактивщиком.

– Здорово вы его не любили!
– сказал Мазин.

– Я имел на это право.
– И видя, что Мазин хочет возразить, остановил его жестом: - Нет, не ревность! Тут мне просто не повезло.

– А что же?

– Дело в Инне.

– Вы не можете простить, что Тихомиров оставил ее?

– Он ее обворовал.

Мазин почувствовал, что трезвеет.

– Речь идет не о деньгах, разумеется. И не о моральном грабеже.

Мазин ждал.

– Он украл труд ее отца.

Рождественский налил в бокал нарзану:

– Буквально. Я имею в виду неопубликованную работу Кротова.

От коньяка в голове почти совсем ничего не осталось.

– Это сказала вам Инна Константиновна?

– Нет. Я нашел в своей квартире тетрадку с записями Кротова. Это основа диссертации Антона. Без них не было бы даже кандидатской, не то что докторской.

Мазин потянулся к графинчику с коньяком. Рождественский засмеялся:

– Что, разобрало? А мне захотелось минеральной. Но почему наша команда так бездарно играет?

– Мы уже говорили об этом, ей недостает волевых качеств.

Гул голосов плавал в табачном дыму над столиками, смешиваясь с джазом, который канючил что-то невыразимо томное. Но шум не мешал Мазину. Ему казалось, что их накрыли звуконепроницаемым колпаком.

– Чего не скажешь о Тихомирове.

– Но ведь это большой риск! Могла рухнуть вся карьера!

– А кто мог его разоблачить?

– Инна Константиновна.

– Меньше всего. Она искусствовед и не понимает в генетике.

– Зато другие понимают.

– Другие ничего не знали. И судя по тому, что тетрадка находилась у Антона и после разрыва с Инной, никогда бы не узнали.

– Вы думаете, он ее просто положил в карман и ушел?

– Не знаю.

– Разве вы не говорили об этом с Инной Константиновной?

– Нет.

– И ни с кем другим?

– Вы первый.

– Почему?

– Почему с вами или почему ни с кем?

Мазин не успел ответить.

– Почему с вами - я уже старался объяснить. И потому же ни с кем. С вами потому, что нужно же кому-то сказать. Достоевщина. Карамазовщина. А ни с кем - потому что зачем? Зачем?

Рождественский расстегнул пуговицу шерстяной рубашки:

– Зачем вторгаться с зубовным скрежетом в приличную элегию? Все скорбят - зачем же портить удовольствие? Кому нужны непристойные разоблачения?