– - Хорошие люди кусты до корня не изгрызут. На это дело репа придумана!

– - Это, брат Никодим, верно! А что с сотейником делать будешь, если не секрет?

– - Отчего же секрет? Чай из него пить буду, с пузырями.

– - С пузыря--а--а--а--а--ами?
– - протянул Евкакий,-- эк же ты заважничал, Никодимка! Я--то думал, ты срать в него будешь!

– - Зачем же это я так буду?
– - рассудительно сказал Никодим, -- Срать я на крышу вылажу, как все, чтобы в избе теплее было, и дух стоял добрый. А ты, Евкакий -- тетерев! На пузыри позавидовал! Своих напускай, а на чужие пузыри нечего завидывать, репкина шелуха! Ну ладно, не хочешь сотейник так продавать -- продай мне его кверху дном.

– - Кверху дном--то я тебе его и так отдам! Зачем он мне кверху дном--то нужен!

– - Ну давай мне его сюды, коли не нужен -- быстро сказал Никодим, -- я тогда тебе от себя горсть копеек насыплю.

Евкакий обтер сотейник шершавой ладонью и подал его Никодиму.

– - Чудак--человек! Как же ты из него чай--то будешь кверху дном пить?

– - А я, Евкакушка, сам тоже кверху пузом перевернусь, так оно мне еще ладнее будет.

Никодим вытряс из сапог на прилавок не одну, а целых три горсти плотно усушенных копеек, осторожно взял в руки сотейник и перевернул кверху дном. Затем он, напружив щеки, представил, как сидит дома, перевернувшись кверху пузом, и пьет чай с отменными пузырями, всем на уважение. Сотейник тускло блистал медным блеском. Мужики попрощались, и Никодим понес сотейник домой, бережно прижимая его к себе. Все прохожие удивленно застывали и долго глядели ему вслед. Потом безнадежно махали рукой и шли на окраину села в придорожный кабак.

Кабак назывался "Петля Нестерова". На его вывеске была почему--то нарисована буржуйская машина ероплан брюхом кверху. Подавали в кабаке брагу из репкиных хвостов. Брага была крепкая: со второго ведра человека выносили из кабака вон и кидали в снег -- сопеть. Пьяный сопел иногда и по полсуток, а просопевшись, вставал, отряхивался от снега и шел домой -- опять репку дергать.

Продавец Евкакий стоял у прилавка, опершись единственной рукой об костыль. Он вспоминал долгую дорогу в город, погрызенные до самых корней кусты, вспоминал свою оторванную петлей Нестерова руку и думал про то, как привезет когда--нибудь из города настоящий дырокол, поставит его на полку, так чтобы видно было всем, и будет им щелкать всему селу на зависть.

Евкакий все стоял и глядел в подслеповатое окно. С крыши ближайшей избы столбом поднимался теплый пар, пахнущий прелой репой -- видать только что насрали. А на улице стояла суровая зима.