Впереди, за листвой бульвара, над крышей цирка уже затанцевали огненные буквы, вспыхнула огромная афиша.

Перед цирком, как всегда, толпились люди.

Саша и Катя встали в конец длиннейшей очереди за билетами: вдруг повезет.

* * *

Затемненный фургон, койки в два яруса. Люди в узком проходе, на верхних койках.

– Пустите меня, отпустите! Девочки... Не могу! Что вы со мной делаете!
– умоляла совсем молоденькая девушка подруг, сдерживающих ее на постели.

Простыня была в крови, рядом валялись полотенца - в крови.

Лицо девушки - смятенное. В глазах, раскрытых широко, - просьба, испуг.

В фургончике стояли молча, в окна заглядывали.

– Всем немедленно выйти отсюда, - сказал Петр.

На него посмотрели с интересом, но никто не вышел.

– Пустите меня!
– надрывался голос девушки.

– А ну, сматывайтесь все!
– с внезапной грубостью приказал Петр.
– Все до одного! Быстро!

Он схватил того, что стоял поближе, приземистого парня в темной от пота майке, с лоснящейся спиной, и с силой вытолкнул в дверь.

Парень не сопротивлялся.

Попятились по фургончику и другие, сыпанули любопытные девки с верхних коек.

– А ты - останься!
– задержал Петр рослую девушку в линялой ковбойке она последняя торопилась к выходу, с трудом протискивая свое большое тело в проходе.

Девушка испуганно оглянулась.

– Идем, поможешь!
– Петр подтолкнул ее в обратную сторону, к койке.

– Лежать, лежать, - осторожно, но твердо он вернул пострадавшую к подушке, - та-ак, без истерик. Времени у нас с тобой мало.

– Я вас не звала!
– притихшая было девушка с силой (откуда что берется!) оттолкнула Петра ногой, снова пытаясь подняться, сорвать полотенца, которыми были замотаны ее руки.

– Что вы лезете в чужую жизнь!
– кричала она.
– Не трогайте меня! Не хочу!

Петр вдруг наотмашь ударил ее по щеке. Раз. Еще раз. Спокойно, без малейшего раздражения - так больному дают стакан воды.

На Петра оторопело смотрели испуганные детские глаза.

– Схлопотала?
– Петр уже делал укол.
– Могу еще.
– Он разложил инструменты, затянул жгут.

– Зря стараетесь, - зло сказала девушка.
– Я все равно жить не буду.

– Ноги ей подержи, - приказал Петр своей помощнице, не обращая на слова девушки ни малейшего внимания.
– Молчи, не разговаривай.

Петр работал быстро, времени у него и на самом деле было в обрез.

Девушка потеряла много крови.

Руки его действовали с точностью и легкостью автомата.

Он накладывал швы на вены, делал уколы. Без малейших, казалось, усилий, не торопясь особенно, но в этой внешней неторопливости и есть тот единственный ритм настоящей работы, высшего профессионализма.

Девушка все переносила молча, только лицо ее напряглось от напряжения.

– Молодец...
– говорил Петр.
– Еще немного. А терпеть нечего. Хочется - кричи. Помогает. Не хочется?

Девушка только крепче закусила губы.

– Голова кружится?
– спрашивал Петр.

– Кружится, - слабо сказала девушка.
– Немного...

В фургон вошел милиционер, потный, усталый. Тяжело опустился на соседнюю кровать.

При виде милиционера, вытирающего лицо мокрым платком, глаза девушки округлились от страха.

– Что с тобой?
– сразу спросил Петр.
– Плохо?

– Ну и дура ты, Надька, - сказал милиционер будничным голосом.
– Ну, дура...

Петр повернулся.

– Сержант, после, ладно? После, после...
– кивком головы показал на выход.

Сержант понимающе кивнул и, вздохнув, с той же тяжестью поднялся со стула.

Петр продолжал работу.

– Чего он приходил?
– заволновалась вдруг девушка.
– Он не за Ленькой приходил?
– казалось, что боль операции, страх, все отступило куда-то назад и стало несущественным для нее после появления милиционера.
– Не за Ленькой?

– За каким Ленькой?
– Петр сшивал вену.

– Ее Ленька, - усмехнулась недобро помощница.
– Это она из-за него... Не бойсь, не заберут твоего Леньку, - в голосе ее было столько презрения к этому неведомому Леньке, что Петр невольно улыбнулся.

А больная лежала молча, только в глазах ее теперь уже не исчезало возникшее тревожное выражение.

– Все.
– Петр снимал перчатки.
– Пусть полежит. Полежи. А ты помоги ей одеться.

Петр вышел из фургона.

Солнечный жаркий день.