До меня не сразу дошло, что она терзается мыслью, будто борода отпущена специально, чтобы понравиться какой-нибудь другой женщине. Это в сорок-то один год!.. При взрослой, шестнадцатилетней дочке! Ха-ха!.. Дает тетя Зина!.. Мне, например, было понятно, зачем дядька отпустил бороду: чтобы соседи не путали его с братом-близнецом. Хорошая получилась борода – полешком, два шпанёнка-внука могут ухватиться и висеть, говорил дядя Жора…

В Комарове, едва мы с отцом вышли из машины и хлопнули дверцами, за глухими воротами дачного кооператива поднялся собачий лай, а в будке с крылечком погас свет. Отец поднялся по ступенькам и решительно постучал в дверь.

Сторож оказался поддатый и не сразу понял, чего мы хотим.

– Если телефон не отвечает, значит, дома нет, – разводил он руками в кисло пахнущей будке. – А чего я могу? Ничего не могу. Мне пост даlен, я стою. – Он курил вонючий «Беломор», и мне казалось, еще чуть-чуть, и меня стошнит. – Вот как в семь вечера заступил, так и несу… А что телефоны? Телефоны у нас работают…

Отец протянул сторожу железный рубль и сказал, что мы сами дойдем до дачи академика В-ва. Сторож пропустил нас, и мы спешно пошли по гравийной дорожке от фонаря к фонарю. Собаки потявкали нам вслед и отстали.

Первое, что я увидел, когда мы подошли к темной даче Сергея Сергеевича, был серый кот Ерофей, сфинксом застывший на крыльце. Подпустив нас поближе, он сел и в ответ на мое приветствие протяжно мяукнул, словно жаловался, что его не пускают в дом.

– Ни фига себе котяра, – шепотом сказал отец. – Это Ерофей, да? Чего это он на улице?

Отец, шурша кустами, обошел дом и, вернувшись на крыльцо, нажал кнопочку звонка. Подождал, прислушиваясь, и снова позвонил, на этот раз трелью.

Я отошел от крыльца и стал смотреть, не зажжется ли окно на втором этаже. Или на первом… Отец присел к замку и попробовал подергать дверь, определяя, с какой стороны она закрыта. Но не определил. Вот он снова позвонил и тут же припал ухом к двери. Мне показалось, что за окнами второго этажа послышалось глухое мычание.

Я напряг зрение и слух, но больше ничего не заметил и не услышал. Вновь завел свою жалостливую песню Ерофей, и папа, топнув ногой, прогнал его с крыльца.

– Н-да, – тихо сказал папа и задумчиво посмотрел на светящееся окно соседней дачи; он размышлял насчет визита к соседям. – Черт его знает, как-то неловко… Без двадцати час уже…

– Ты слышал? – я тронул его за плечо. Мне показалось, что в доме раздался стук.

– Тихо! – отец вскинул палец.

Теперь мне стало казаться, что в доме скрипнули ступени. Я знал, что из тамбура за дверью идет лестница на второй этаж. Там обычно ночевали гости.

– Фантомас какой-то, – сказал отец и вновь принялся звонить и прикладывать ухо к дверной щелке. Я отступил от крыльца и задрал голову. За стеклом неподвижно бледнела занавеска.

– Пошли к соседям! – сошел с крыльца папа.

Соседи сказали, что приехали на дачу вечером, никого не видели и ничего не слышали.

Тетя Зина с мамой дежурили на подъезде к даче, и мы, открыв для них задние дверцы, впустили женщин в машину.

– Свет не горит, никого нет, – отрапортовал папа. – Соседи приехали поздно, ничего не знают. Сторож на воротах заступил в семь вечера. Пьян. Тоже ничего не знает.

Мы въехали на участок, тетя Зина вышла из машины, закрыла лицо руками и заплакала. Я поднялся к себе наверх, сел на кровать и на всякий случай заткнул пальцами уши.

Я так и не понял, шебуршал кто-то в доме или нам показалось. И почему папа на обратном пути сказал, что об этом не следует рассказывать женщинам? Только ли затем, чтобы они не строили себе иллюзий?..

– Ты же знаешь тетю Зину, – раздумчиво сказал отец. – Плюхнется в машину и потребует снова ехать в Комарове А что это даст? Сам понимаешь…

Я не понимал, но промолчал.

Когда я спустился вниз, мама отпаивала заплаканную тетю Зину пахучими каплями, а Катька накручивала телефон и пыталась дозвониться до городской милиции, чтобы вызнать номер, по которому сообщают об увезенных «скорой помощью» и доставленных в морг.

Веселенькая тема, ничего не скажешь.

Отец мрачно рылся в лохматой записной книжке, выискивая чей-то телефон. Часы показывали три ночи. Чарли, положив мордочку на лапу, сочувственно смотрел на хозяйку из-под газовой плиты.

– Кирилл! – всхлипнула тетя Зина. – А в чем он поехал? В голубой рубашке с галстуком или в олимпийке?

– Мама, прекрати сейчас же! – сказала Катька, шмякая трубку. – Пойди и загляни в платяной шкаф! – Она махнула рукой и, хлопнув дверью, выскочила.

– Нет, тетя Зина, он был в этой страшной гэдээровской кофточке и дурацких вельветовых тапочках… Ну, которые вы привезли из Венгрии…

Отец то ли поперхнулся, то ли хотел чихнуть, но сдержался, а тетя Зина сказала жалобно:

– Все меня обманывают! Все! – И опять зарыдала.