Я завел громко затарахтевший мотоцикл и помчался в сторону Речного вокзала, где всего пару дней назад мы с Тарасовым отдавали его личные деньги.

Судя по всему, я отстал ненамного, всего на полчаса, не более. Я надеялся настичь их вовремя, успеть - ничего ведь не произойдет? Было уже нечем дышать, вокруг то и дело вспыхивали молнии, словно коротило где-то рядом электричество на троллейбусных проводах, и величественно грохотал, сотрясая потемневшее мрачное небо чудовищный гром.

Вдруг я приехал. Благоразумнее было бы лезть в люк на тротуаре, но я хотел согратить себе путь. Да и был я в таком состоянии, что благоразумие самое последнее, что мне могло бы сейчас грозить. Да и движение, к счастью, было не такое уж интенсивное.

Я подрулил к люку на середине проезжей части, остановил мотоцикл, зажег габаритные огни и, особенно не торопясь, но и не задерживаясь, сорвал люк и полез в подземелье. Сумку с оружием я захватил, а с мотоциклом мысленно распростился; мне думалось, что вряд ли он долго простоит на середине дороги, обязательно найдется лихой водитель, который не обратит внимание на такую мелочь, как двухколесная хреновина, зачем-то забытая перед носом его, спешащей по очень важным делам машины.

Я спустился вниз. Тоннель был прежний, убогий, с полуслепыми лампочками под потолком. Я прислушался; подземная тишина отозвалась мерной капелью протечек, затхлым сквозняком, мерзостью запустения. Быстро пройдя десятка два метров, я вступил в бетонный коридор, ведущий прямо в то небольшое помещение, где прошлый раз мы с майором Степановым и его ребятами наткнулись на кислотный колодец; сейчас здесь было тихо. Даже очень тихо.

Я на ходу вытащил пистолет из кобуры, снял предохранитель. Вновь, сначала едва заметно, затем усилившись, возникла ужасная резкая вонь. Ручеек продолжал течь по дну трубы. Подошвы туфель липко хлюпали. Звуки гулко, но и одновременно странно ватно отражались от стен. Запах был резкий, першило в носу..

Главное, я совершенно забыл о фонарике. Ведь прошлый раз об этом позаботились опера. Мне сейчас приходилось идти почти на ощупь. Здесь, в отличие от центрального хода, лампочек на потолке не было. Вдруг я едва не наткнулся на стену, - ход наконец-то повернул. Я остановился. Впереди увидел отблески света, казавшиеся очень яркими в окружавшей меня тьме. Там впереди должен был находиться заброшенный бетонный колодец. В который и стекал этот зловонный, проедающий даже бетон ручеек. И оттуда, издалека, шло слабое сиянье. Я не мог понять, что это. Осторожно, стараясь не выдавать свое приближение слабыми звуками шагов, я продвигался вперед.. Теперь мне становилось понятно, что какая-то плита загораживала ход почти наполовину. Вдруг едва не упал; все поехало под ногами, сердце ударило у горло, замерло и вновь гулко забилось.

Оказалось, в темноте не заметил самого колодца, потому как источник света был ещё дальше, за самим колодцем. Не знаю, что спасло меня, возможно, поскользнулся, к счастью, немного раньше. Я, чувствуя как морозные иголочки пробежали по хребту, представил, что сейчас барахтался бы в ужасной кислоте, как сползает с меня кожа, плоть, оголяя белые кости!..

Через сам кипевший и слабо лопавшийся пузырями колодец была перекинута какая-то доска. Глаза мои все более приспосабливались к рассеянному свету. И уже слышал приглушенные голоса впереди. Потом кто-то громко выругался, и мне показалось, что это голос Клина.

– Что же это ты ходишь тут, бродишь? Хочешь в колодце оказаться? Так это мы мигом. Тут, знаешь, человеческое тело за пару дней растворяется, раздался вдруг голос уже за моей спиной, и я почувствовал уже реальный холод металла, уткнувшегося мне в спину. Занятый тем, чтобы незаметно подкрасться к Клину, я и думать не мог, что кто-то может следовать за мной. Скорее всего это был тот самый Гвоздь, который сопровождал Клина с самого водохранилища, тот, о котором говорили парни из усадьбы.

Невзирая на опасность, я, словно бы со стороны наблюдая за происходящим, немедленно задал вопрос:

– И конечно, женское тело. Хочешь сказать, что это тело вашей Жанны? Жанны Ширяевой?

– А ты как думаешь?
– скорее утвердительно ответил Гвоздь и вновь толкнул меня стволом пистолета.

– А убили её в ночь похищения, да?
– спешил я прояснить возникавшие одна за другой догадки.

– А ты сообразительный. Это тебя и губит, парень.

Едва начался наш странный диалог, особенно дикий в спертой, темной, тяжелой атмосфере трубы, как впереди сразу все изменилось, свет усилился и луч метнулся к нам, сразу ослепив.

– Кто здесь?
– крикнул Клин и, видимо, шагнул к доске через колодец. Гвоздь, ты? Слышь, эта стерва уже здесь побывала, денег-то нет, вот сука.

– Я тут гада поймал, выжил гад, может, это... Да убери ты фонарь, не видно ни черта!

Я повернулся и, скорее инстинктивно, чем всерьез обдумав, что делаю, схватил Гвоздя за руку с пистолетом, схватил за отворот рубашки и швырнул в сторону Клина.

Черт! Если бы я подумал!.. Клин уже вступил на эту доску... вероятно, ради этой пружинящей доски он и брал с собой резиновые сапоги, может быть, чтобы не портить подошвы туфель. Да и доска эта не могла быть вечной, кислота должна была жрать и ее...

Гвоздь, мелко перебирая ногами, влетел на этот ненадежный мостик, по которому уже двигался Клин, оба они столкнулись, и все мы замерли!..

Ах нет, мне показалось, что все застыло, на самом деле произошло сразу нескоько вещей: фонарик, выбитый при столкновении из руки Клина, взлетел в воздух и упал возле моих ног, так что я мог видеть дальнейшее; я сам инстинктивно рванулся помочь обоим, но не успел; доска под мужиками явственно треснула и вывернулась; и тот и другой, обнявшись, рухнули в тяжело всплеснувшуюся жидкость колодца, вынырнули, и все замкнутое пространство огласилось диким ревом. Человеческого в их криках точно не было - ужасная смесь страха, безумия и адской боли!..