— Начхоз выдал, — объяснил Бусыгин. — Возьми, говорит, пригодится. Может, штыковую заставят показать. Чучела же теперь не сыскать. А мундир самый раз — поглядишь на него, и злость в тебе кипит! — Понимая, что всем и вправду охота поглядеть его уколы, Бусыгин снял ранец, вынул изрядно помятую куртку мутно–зеленого цвета, с бурым кровавым пятном на боку.

— Вешайте вон туда, — указывая на вязок, обратился Бусыгин к рядом стоявшему майору, а сам вдруг принял воинственную позу: глаза его загорелись, брови, и без того колючие, ощетинились, угреватое лицо посинело. И только майор успел отбежать от вязка, как Бусыгин сорвал с плеча винтовку и, пружиня шаг, подрагивая всем телом, шагнул вперед, со страшной силой нанес удар. Штык так глубоко пошел в ствол вяза, что Бусыгин не мог выдернуть его сразу.

— Ну и силушка! — нараспев протянул генерал и подмигнул комдиву. Вот ведь земля русская каких богатырей плодит!

Бусыгина отпустили, и он вразвалку, не оглядываясь, пошел к себе в полк прямиком через огороды.

…Вызов командиров в штаб был перенесен на вторую половину дня, так как полки еще не управились с оборудованием позиций на новом промежуточном рубеже. Времени было в избытке, и Гнездилов предложил генералу отдохнуть. Проведя бессонную ночь в разъездах, Ломов ощущал озноб в теле и прилег в той же комнате на деревянном топчане. А Гнездилов, сидя за столом, опять принялся рассматривать принесенный ему план боя.

— Замышляю я одну ловушку немцам. Не хвалясь, должен вас уверить, товарищ генерал, эта операция будет поворотным пунктом на нашем участке фронта. Хватит нам отходить, пора и двинуть в наступление, так сказать, повернуться лицом к опасности! — Говоря это, Гнездилов заулыбался и оглянулся на топчан: генерал, укрывшись с головой шинелью, глухо, с присвистом похрапывал. "Умаялся дорогой! Ну поспи, а потом я тебя удивлю…" — подумал Гнездилов, и его потянуло на сон; он подпер руками голову и задремал.

Его разбудил шум за окном и отдаленная трескотня выстрелов. Не понимая, что произошло, Гнездилов выскочил на улицу. Бледный, перепуганный адъютант доложил, что в лесу немецкие автоматчики. Перебивая все остальные голоса, Гнездилов крикнул: "Отбить!"

Стрельба из автоматов приближалась к штабу. Отдельные немецкие автоматчики, впопыхах принятые за большую группу, уже показались у крайних хат, прочесывали огнем улицу и проулки. Поднятые в ружье бойцы комендантской; роты, иные без гимнастерок и разутые, стали жаться к подворьям, отходить к гумнам. Завидев колебание и нерешительность бойцов, майор Аксенов выхватил из кобуры пистолет и, размахивая над головой, побежал к ним. С трудом ему удалось поднять лежавших на картофельном поле бойцов и заставить вступить в стычку, очищать от немцев село. Тем временем офицеры штаба разобрали гранаты, залегли вокруг штаба, приготовившись к круговой обороне. У ступенек веранды, держа на изготовку ППШ, лежал Гнездилов. Боясь оскандалиться и навлечь на себя гнев, он не хотел будить генерала и не заметил, как тот появился на веранде в расстегнутом комбинезоне.

— Эх вы, полковник! — вдруг услышал он за спиной его голос и вскочил, будто подброшенный с земли, опустил руки навытяжку. — Где были ваши глаза и уши? — строго спросил Ломов.

— Отобьем, товарищ генерал! Заверяю вас, отобьем лазутчиков!

— Где, я спрашиваю, ваша разведка? Эх, вояка! Не дивизией вам командовать, а скот пасти! — плюнул генерал и, не глядя на него, скосил глаза на вязок, где взбалмошно трещали две сороки, прилетевшие, видимо, из разбуженного стрельбой ельника. — Вон сороки и то умнее. На хвосте принесли сведения о противнике, а вы прошляпили. Отбивайтесь теперь, черт вас побери! — обругал генерал и сел в бронемашину.

Невзирая на перестук немецких автоматчиков, бронемашина проскочила по селу и вырвалась на дорогу. Из ельника начали бить минометы. Порой бронемашина совсем исчезала в клубах дыма, но, чудом уцелевшая, снова появлялась и ковыляла полевой дорогой до тех пор, пока не скрылась за дальним косогором.

В то время, когда на штаб дивизии напали немецкие автоматчики, полковнику Гнездилову стоило больших трудов восстановить положение. Но относительное спокойствие держалось недолго. Немцы вновь навалились на боевые порядки дивизии: подтянули артиллерию, подвергли окопы массированному обстрелу, забросили в тыл — чего уж никак не ожидал Гнездилов — подвижные группы пехоты, кочующие минометы и в скоротечном бою прорвали оборону. Теснимая с флангов бронированными вражескими частями, дивизия начала отход…

Всю ночь по глухим лесным дорогам шли потрепанные, усталые полки; пугали тьму осветительные ракеты, ноющие самолеты–ночники, багровые сполохи пожарищ. Тяжелый, леденящий душу гул катился следом за колонной.

— Да-а, дает прикурить немец, — проговорил, скорее издеваясь над собой, Степан Бусыгин. — Эдак можно и до Днепра дотопать.

Бусыгин думал, что, может, кто–нибудь заговорит с ним. Ведь целый день просидел он в окопе, отбиваясь от немцев, и ни с кем не мог обмолвиться словом. Но никто в колонне не ответил ему. У каждого были свои думы…

За головным отрядом на старой "эмке" ехал полковник Гнездилов. После тягостного дня он думал хоть часок вздремнуть, но приходили на ум мысли о пережитом, о несбывшемся плане наступления, о неудачной встрече с генералом Ломовым. "Как все–таки дурно получилось, — досадовал он. — С начала войны не виделись, хотелось доложить о плане, обрадовать… И вот тебе — налет… И что теперь подумает генерал? Чего доброго, в штаб фронта вызовут. В два счета снимут. Да и то сказать: разве я хуже других воюю? В окружение не попал. Полки, слава богу, вывожу…"