Капитан Семушкин подбежал к комдиву и, не переводя дыхания, доложил:

— В тринадцать ноль–ноль энскую высоту атаковал!

— Вижу! — заулыбался Гнездилов и, кажется, впервые был доволен капитаном Семушкиным, протянул ему ладонь. Постоял немного и заговорил: Глядел на вас и вспоминал себя… Мы вот так в гражданскую… на юнкеров ходили. Накапливались под обстрелом. А как пробил наш час, двинулись штурмом… И давай орудовать штыком да прикладом. Свет белый померк, как дрались! — Николай Федотович потер руки и потом, показывая на высоту, подмигнул Семушкину: — Ну–ка, дорогой, жми туда быстренько и подай вводную: "Справа — юнкеры, то есть… пехота неприятеля, слева конница!" — И, проводив Семушкина, стремглав побежавшего к бойцам, полковник погладил подбородок, усмехаясь своим мыслям:

— Гм… Как теперь вижу… Только мы разделались с юнкерами, тут бы кисеты по рукам или кашу из общего котла… смотрим — из–за леса конница на нас ринулась. Прямо лавиной. Сперва не то чтоб паника — мелкая дрожь взяла… Тучей неслись беляки. Сабли наголо… Нервы, понятно, не выдерживали, но мы стояли. Подпустили их поближе — и давай шпарить из винтовок да картечью сыпать из пушек. Одолели, заставили хвосты показать… И мы не имеем права, просто вред нанесем, если не научим, не передадим молодняку традиции. Понимаешь, Иван Мартынович, о чем я речь веду? И эта наша цель, — добавил он, не дождавшись ответа, как человек, убежденный в правоте своих суждений.

— Да–да, — продолжал он, потирая складки на покатом лбу. — Это наше кровное дело! Мы авторитет себе там, на полях гражданской войны, горбом завоевывали! У настоящего авторитета мозоли на руках, гимнастерка, потом высоленная, и лысина… Да–да, она тоже — показатель ума…

Иван Мартынович слушал и улыбался, припоминая новогоднюю размолвку, но в глазах его, слегка встревоженных, не было одобрения. В них таился отголосок какой–то давно разыгравшейся бури, и она еще жила в нем, готовая вырваться наружу. Гребенников и в самом деле подумал о стычке в шалаше, неоконченной борьбе мнений, и то, чем сейчас похвалялся Гнездилов, понуждало его самого продолжить эту борьбу. Иван Мартынович подумал, что культ старых, в сущности отживших, традиций гражданской войны и безудержная похвальба былыми заслугами мешают нашим начальникам, таким, как Гнездилов, стать настоящими командирами. И он не выдержал, сказал, что думал:

— На традициях гражданской войны далеко не уедешь, Николай Федотыч. Скорее наоборот — сползешь назад и людей загубишь.

— Это почему? — с вызовом спросил Гнездилов и надвинул на глаза покоробленный на дожде козырек фуражки.

— Больше того, — вроде бы не слушая его, не унимался Гребенников. Если командир будет опираться только на опыт старых войн, скажем, гражданской войны, то он напобеждается до поражения, до собственной гибели.

Гнездилов побледнел, презрительно глянул на собеседника из–под козырька. Неподвижными глазами он словно бы пожирал его.

— Как ты смеешь? — багровея, спросил Гнездилов. — Гражданская война кровью нам досталась. А ты хочешь перечеркнуть все!

— Дело не в том. Мы склоняем головы перед знаменами гражданской войны, перед павшими, — строго ответил Гребенников. — Но нам пора поспевать и за развитием техники, военной мысли. Времена совсем другие. Враг может навязать нам войну моторов. И твой предшественник был прав…

— Ты о ком? — хмуро покосился Гнездилов.

— О Шмелеве.

Гнездилов вздрогнул, по взял себя в руки, поглядел под ноги. Промолчал. Уже идя по дороге назад, он с иронией поддел:

— Поэтому и дровишки возил? Кого взялся обогревать?

Чувствуя в этих словах скрытый смысл, Гребенников еле сдерживался, чтобы не нагрубить. Он напрямую ответил, что действительно помог привезти дров семье комбрига Шмелева.

— Теперь уже не комбриг, а чуждый элемент. — Морщась, Гнездилов пренебрежительно плюнул. — Вредил нам. И оставил нас, вообще всех… с носом, как ротозеев!

— Неправда!

— Тем хуже для вас, — перейдя на официальный тон, намекнул Гнездилов. — И вообще, я бы вам не советовал выгораживать его.

— Совесть мне советует. Но, к сожалению, я еще недостаточно смело защищал.

— Зато квартиру посещаешь. Дровишек подбросил… — вновь поддел Гнездилов.

— У него же дети… Жена горем убита.

— Кто вас вынуждает быть сердобольным? — допытывался Гнездилов.

— Как кто? — удивленно спросил Гребенников и на миг остановился, в упор глядя на Гнездилова. — Да ты знаешь, они советские люди! И что скажут о нас, когда вырастут? При чем они? Зачем их–то травмировать, отравлять души ядом недоверия? В конце концов… да что там говорить!.. — Иван Мартынович махнул рукой и после паузы заговорил: — Доверие… Доверять людям нужно. Это чувство доверия должно жить в каждом: и во мне, и в тебе, и в наркоме — буквально в каждом! И это не просто пожелание. Нет. Без доверия жить невозможно, как без солнца, обогревающего землю… А что касается защиты Шмелева, то я приготовил письмо в ЦК.

Гнездилов посмотрел на него с удивлением, словно желая убедиться неужели это всерьез и куда он лезет?

— Вам не мешало бы ознакомиться, чтобы потом не сеять напрасные подозрения, — в свою очередь добавил Гребенников.

Гнездилов потупил взгляд, увидел облепленные глиной сапоги, начал мыть их, суя носками в наполненную водой лупку. И пока нарочито оттягивал время, думал, как удобнее поступить. Он вообще рад бы прекратить всякие разговоры на эту скользкую тему, если бы не опасался: случись что с Гребенниковым (а вдруг пособником окажется), тогда по всей строгости накажут и его, командира дивизии.