Долго глядел на окно, прислушиваясь, как мечутся, бьют о стекла иглистые снежинки. Поземка куражится с протяжным подвыванием. Слышится посвист ветра. Временами к нему примешивается какой–то стон — это с мороза трещит по углам изба.

— Лютует! — замечает Митяй и, прищуриваясь, спрашивает: — Вот насчет оси… Никак я в голову не возьму, что оно такое?

Игнат, видя, что озаботил этим свата, издалека повел речь, жестикулируя.

— Ну–ну, слыхал… И про Муссолини, и про фюрера германского, — с нетерпеньем перебил Митяй и развел руками. — А все ж, при чем ось? Извини, сваток, не могу докумекать…

— Как при чем? — загорячился Игнат, чуть было не свалив солонку. Ну, возьми нашу обыкновенную ось о двух чеках. На одной стороне, значится, вместо колеса — Гитлер, на другой — этот самый Муссолини… Японца тоже сажают… Вот они, стало быть, сели и поехали…

— Куда поехали?

— Знамо дело куда. Не к теще на блины, а мир баламутить.

— Постой–постой, сват, как это на одной оси три колеса очутились? Вроде бы не по–людски.

Игнат на миг растерялся; практические соображения свата поставили его прямо–таки в тупик. Так и не поняв толком, зачем и можно ли насаживать на одну ось три колеса, Игнат махнул рукой:

— Один черт, сколько у них колес! Факт, ось выстрогали. Понимаешь, сговор промеж себя затеяли… чтобы миром завладеть.

— Спицы поломают, — убежденно заверил Митяй. — А мой Алешка, думаешь, зазря на рубеже служит? И вообще, сват, не стращай меня этой самой осью. Ежели коснется, и ось не выдержит, и колес не соберут.

Мало–помалу разговор принял более согласный, совсем родственно–житейский характер. Сват Митяй, как человек практичный, высказал думку, что по осени Алешка сулится из армии и, дескать, не время ли подумать об устройстве их жизни. Игнат и раньше примечал, что сват дуется на него, серчает, что после свадьбы Наталья не перешла в избу Митяя жить по праву невестки, — осталась у родичей. Поэтому Игнат не пожелал на этот раз огорчать свата, тем более рано или поздно, а Наталья должна отделиться, и он согласно закивал головой:

— Я, знамо, не прочь. Можно и за стройку взяться. Да где место подобрать?

— Для избы–то? — спросил Митяй и поспешно ответил: — А возле клуба. Чем не место?

— Ха–ха! Разумно! — неожиданно рассмеялся Игнат. — Я вот в заморских странах, к примеру в Инкермане, бывал… Так, веришь, с музыкой ложатся, с музыкой и встают.

— Пущай и наши музыкой пользуются, ежели охота.

— Охота! — поддел Игнат. — Да я из–за этой чертовой музыки, может, и жены первой лишился. — Он встал, заходил по комнате. — Ну, соображаешь, куда ты клонишь? Возле клуба!.. Да от той дьявольской перепляски сам черт глаза завяжет и сиганет в омут… День и ночь одни танцульки, каблуки посбивали… Никакой серьезности!

— Кхе, — поперхнулся Митяй, но, вовсе не желая отступать от затей, сказал: — Да нешто добрых мест мало. Поселим хотя бы рядом с Феклой.

— Опять? Ну, сват, допечешь ты меня, — рассердился пуще прежнего Игнат. — Да я с этой квашней… на одной меже… прости меня, грешного… на одном гектаре оправляться не сяду!.. — Игнат брезгливо плюнул и уже миролюбиво: — Пригоже жить с хорошим соседом. А с ней что? Одни перебранки… Нет, допрежде чем строить избу, надо обмозговать, где ее поставить. Истинно!

Со двора донеслись суматошные хлопки, похоже — ветер трепал случайно забытую во дворе ветошь. Да нет же, это захлопал крыльями петух. Вот он гортанно и сипло пропел.

Под окнами послышались мелкие и быстрые шаги. Заскрипели половицы крыльца, распахнулась сенная дверь, и в избу вбежала Наталья, вся рдяная с мороза, возбужденная.

— Вечер добрый, — поклонилась она свекру, потом отцу.

— Ты где это припозднилась? — повел бровями Игнат и хотел еще какое–то внушение сделать.

Но Наталья опередила:

— Вроде бы не знаешь? Да в клубе. Кино новое показывали.

Она виновато опустила глаза и прошла в комнату. На кровати лежала, разметав руки и слегка посапывая, Верочка. На полу валялась раскрытая книга. Наталья подняла ее, взглянула на обложку: "Красное и черное". Она сунула книжку в этажерку и, быстро раздевшись, легко взобралась на кровать, перешагнула через сестренку и — под одеяло.

— Ой, ты холодная, как ледяшка! — спросонья буркнула Верочка.

— Погрей, я вся иззяблась, — прижимаясь к сестренке, сказала Наталья.

— Дельная картина?

— Какая картина! На танцах была, — шепнула Наталья и призналась: — Я туфли испортила. Только папе не говори…

Скоро послышалось сонное дыхание сестренки. А Наталья еще долго лежала с открытыми глазами и беспокойно думала, зачем она понадобилась этому военному, с какой стати он поджидал ее?.. "Тоже мне — ухажер! Гвоздя не мог согнуть!" — усмехнулась она, с головой кутаясь в одеяло.