– Нет.

– Да что ж он, в самом деле, о себе думает?.. Право, не худо его проучить.

– А впрочем, - заметил городничий, - я, право, не понимаю, что он нашел в аптекарше? Немочка - и все тут. Вот то ли дело польки! Как мы в Белоруссии стояли, так я на них нагляделся: нечего сказать - женщины! Как воспитаны, как танцуют мазурку... Такие все амручики, что просто из рук вон! Что ж, вы полагаете, мне надо поговорить с Францем Иванычем?

– А уж это ваше дело. Поступайте как знаете.

– Вот штука, - шепнул исправник заседателю во время присутствия, пока старый секретарь непонятливо гнусил бесконечный и бестолковый доклад, штука так штука. Просвещение и до нас добирается. Аптекарь продал свою жену за пять тысяч рублей.

– Поторопился, - сказал, подумав, заседатель.
– Мог бы получить больше; ну, и то куш порядочный. Есть же людям счастье!..

– Какая резолюция?
– спросил секретарь.

– А как ты думаешь?

– Да, предать суду и воле божией.

– Я согласен.

– И я тоже.

Исправник и заседатель подписали резолюцию и отправились по домам.

– Ну, матушка, - говорила статская советница КриБогорская бедной дворянке, стоявшей перед ней в голодном почтении, - ну, матушка, слышала?.. Мерзость какая! Пфу!

Статская советница отвернулась и плюнула с негодованием.

– Про аптекаршу, что ли, матушка?..

– Про кого же другого? Ведь есть же этакие мерзавки!

– Поистине, грех великий.

– Что-о-о?..

– Грех, матушка, великий.

– Я не велю ее на двор к себе пускать. А ведь он, матушка, говорят, богатый человек... Много дарит, верно. Не слыхала ли?

– Нет, не слыхала-с.

– Экая ты бестолковая. Никогда ничего не узнаешь.

Говорят, собой хорош. Ты его видела?

– Видела.

– Брюнет или блондин?

– Не разглядела хорошенько.

– Что ж ты, слепая, мать моя? Ничего ты таки не знаешь. Ходишь себе болван болваном. Я его дедушку, должно быть, видала в Москве, когда мы с покойником жили на Никитской. Кажется, мог бы вспомнить, что я не бог знает кто; хоть бы плюнуть пришел сюда, так нет. Очень важная особа! Беспокоиться не угодно... Да и хорошо делает. Он уж верно ничего такого у меня не найдет. Экая мерзость! Пфу!!.

Несколько дней спустя дрожки городничего остановились у аптеки. Франц Иванович, как человек нечестолюбивый, поморщился немного от нежданного визита, однако ж встретил градоначальника с должною почестью.

Городничий, человек доброжелательный, но глупый, принял за дело данный ему совет вмешаться в семейные дела аптекаря.

– Я имею с вами переговорить об экстренном случае, - сказал он важно.

– Чем могу я вам быть полезен?
– отвечал аптекарь.
– Девичьей кожи у меня нет, а ромашки не осталось.

– Обязанность моя, - продолжал городничий, - не ограничивается только одним полицейским наблюдением. Начальство обязано, как попечительная матерь, вникать в нравственные отношения жителей и указывать на то, чего они должны остерегаться.

– Непременно, - отвечал аптекарь.

– Я очень рад, что вы со мною согласны. Мы с вами люди степенные и можем обсудить дело не горячась - не прайда ли?..

– Точно.

– В старину было иначе. Я скажу хоть про себя:

когда я стоял с полком в Белоруссии - вы знаете, около Динабурга, - я был еще молод, часто влюблялся, могу сказать накутил порядком... Да что за женщины эти польки - загляденье! Панна Дромбиковская, панна Чембулицкая... Наши русские и в подметки им не годятся...

– Да к чему это?
– спросил аптекарь.

– Виноват, заговорился. Я хотел только сказать, что я надеюсь, что вы примете как следует то, что я имею вам сообщить.

– О панне Чембулицкой?

– Нет-с, о вашей супруге.

– Об моей жене?
– закричал аптекарь таким голосом, что городничий отскочил на два шага.

– Не пугайтесь, это толки, о которых я для пользы вашей хотел вас предупредить.

– Какие толки?..

– Так... ничего... Только многие у нас удивляются...

частым посещениям барона в вашем доме... и делают гнусные сплетни... Вы понимаете?.. Я совсем не этого мнения... Но есть признаки. Надобно быть осторожным...

Аптекарь задрожал всем телом.

– Вы видите это окошко, - сказал он задыхающимся голосом, - скажите всем, которые явятся ко мне с подобными предостережениями, что я их вышвырну вон, как негодную стклянку. Жена моя чиста как голубь... Она выше клеветы, она выше всех низких сплетней, которыми живет ваш глупый город, господин городничий. Если кто-нибудь коснется хоть словом, хоть намеком до ее репутации, то вы видите эти руки... я руками разорву его как собаку, пока у меня будет хоть капля крови! Жену мою оскорбить!
– кричал аптекарь.
– Жену мою! Да это задеть мое сердце раскаленными щипцами. Да знаете ли, что в сравнении с ней весь ваш город... не стоит прошлогодней пилюли. Да я истерзаю, истолку в мелкий порошок всякое животное, которое дотронется только до нее!