За аллеей показалась Авдотья Бонифантьевна в седых растрепанных волосах.

– Горячее на столе!
– кричала она.
– Где это вы пропадаете?

"Славная женщина!
– подумал Сережа.
– Не худо бы ей выучиться носить чепчики".

Сережа не хотел оставаться обедать: в душе его боролось слишком много различных чувств... Он выразительно взглянул на Олимпиаду и ускакал на лихой тройке домой.

Отчего, скажите, в жизни все так перемешано: красота с безобразием, высокое с смешным, радость с печалью? Нет ни одного чувства совершенно полного, ни одной мысли совсем самостоятельной; все сливается в какое-то сомнение, в беспредельность душевную, источник сплина и жизненной усталости. Любовь! Слово святое, душа целой вселенной, отрада нашей бедственной жизни - и ты не всегда освещаешь преданную тебе душу. Прекрасна ты, но и тебе нужны формы, как нужны формы в какой-нибудь канцелярии. Скажи: зачем ты восхитительна в пируэтах Сильфиды и неуместна в семействе Карпентовых - любовь, чувство святое, душа целой вселенной?..

Когда Сережа возвратился домой, ему доложили, что его в гостиной кто-то ожидает.

Сережа вбежал в гостиную: перед Сережей стоял Саша.

Саша, в общественном значении почти то же самое, что Сережа, с тем различием, что он служит в другом полку и слывет в обществе опасным человеком и злым языком благодаря особому его умению давать всем своим знакомым смешные и колкие названия. С громким смехом приветствовал он Сережу:

– С какими ты, брат, скотами здесь познакомился?

Спрашиваю у людей: "Где Сережа?" - "У Карпентовых".
– "А где был вчера?" - "У Карпентовых".
– "А что эти Карпентовы - богатые люди?" - "Душ восемьдесят с небольшим будет". Ха-ха-ха-ха! Ну уж нашел, нечего сказать!..

– Полно, брат. Вечно шутишь!

– А ты, брат, настоящий Бальзак, подпоручик Бальзак: все сочиняешь романы. Чего доброго, не влюблен ли ты в какую-нибудь птичницу?

– Перестань, братец.

– Я тебя знаю. В деревне молоко, природа, сметана, чистая любовь у ручейка, за обедом ватрушки - жизнь патриархальная. Это все очень трогательно.

– Полно, Саша. Расскажи-ка лучше что-нибудь про Петербург.

– Да что, брат, тебе рассказывать? Петербург что день, то лучше, то многолюдней, то славней. Магазинов новых пропасть, домов также. На улицах газ, а в театре танцует мамзель Круазет. Ты не видал Круазет?

– Нет, - отвечал, краснея, Сережа.

– Это, брат, чистая поэзия, выраженная ногами.

Каждое ее движение - картина, чудесная картина; удивительно танцует, то есть как бы я тебе ни рассказывал, никакого понятия о ней нельзя тебе дать: надо видеть.

– А что в большом свете?

– Да все по-старому. Петруша женится, берет сорок тысяч чистого дохода, да, кроме того, есть надежда, что тесть его скоро умрет, так будет втрое, - каков Петруша? Да кстати: графиня тебе кланяется; она теперь кокетничает с новым франтом, приехавшим из Парижа.

– Быть не может!
– закричал, вспыхнув, Сережа.
– Верь ты этим женщинам! А что говорят обо мне в Петербурге?

– О тебе? Ничего не говорят. В Петербурге никогда ни о ком не говорят, кроме тех, которые беспрестанно под глазами вертятся. Да бишь: Вельский просил тебя прислать ему деньги, которые ты проиграл ему в экарте.

Кроме того, я видел Adele... Она на тебя жалуется, ты знаешь... потому что... тс-тс!

Приятели начали говорить вполголоса. Разговор их был продолжителен. В одиннадцать часов вечера Сережа приказал своему камердинеру укладываться, написал наскоро довольно учтивое извинение Николаю Осиповичу и чем свет был уж с своим приятелем на большой петербургской дороге.

VIII

Прекрасная гостиная, готическая, с резьбою Гамбса.

Чехлы сняты. Разряженная хозяйка сидит на канапе и ждет гостей.

Нынче не то что бал, да и не то что вечеринка, а так, запросто: горят одни лампы; свечей не зажигали; будет весь город.

Толстый швейцар с дубиной стоит у подъезда. На лестнице ковер и горшки будто бы с цветами. Вот зазвенел колокольчик; съезжаются гости. Дамы лет пожилых (известно, что старух в большом свете не бывает) садятся За вист в гостиной. В соседней комнате играют генерал-аншефы и тайные советники. Молодые девушки садятся на четвероугольный канапе посреди комнаты или перелистывают давно знакомые картинки. К ним придвигают стулья секретари посольств и камер-юнкеры и начинают разговаривать. Разговор самый занимательный.

– Что, можно сесть подле вас?

– Можно.

– Были вы вчера в "Норме"?

– Хотите мороженого?

– Как жарко!

– Охота хозяйке давать вечера с этакой фигурой.

– Как вы злы! Bon jour. Bon jour. Bon-jour.

– Знаете, что Сережа приехал?

– Право?

– Да вот и он.

– Тысячу лет не видали.

– Где вы были?

– В дересне хозяйничал. Ха-ха-ха! Не взыщите: мы люди деревенские... Ха-ха-ха!.. Bon-soir [Добрый вечер (фр.)]. Bon-soir.

– Ну, что скажете?.. Вы не знаете, где нынче графиня?..

– А, да вот она сама! Bonjour. Bon-jour.

Сережа вскочил со стула. В гостиную вошла графиня, всегда прекрасная, всегда ослепляющая роскошью и красотой. Густые локоны падали до пышных плеч, а на лбу золотой обруч с брильянтом. От нее веяло какой-то светской приманкой. Все было в ней обворожительно и прекрасно. Величественно подошла она к хозяйке, улыбнулась знакомым, села на место и увидела Сережу, стоявшего перед ней.