НИКИТА. /с усмешкой/ На Авиньонском мосту прекрасные дамы знакомятся с прекрасными кавалерами.

Все вдруг умолкли.

ВЕРА./мрачно/ Жалко, что поздно.

ЛЫСОВ. Что вы этим хотите сказать?

ВЕРА. А то, что если бы мы раньше познакомились, может быть Ева была бы жива.

ЛЫСОВ. А почему, позвольте вас спросить?

ВЕРА. А потому, что вся эта французская жизнь для хороших нервов и крепкого здоровья. А у Евы ни того, ни другого не было. Мы ведь здесь не жили -развлекались, а поговорить-то и не с кем.

НИКИТА. Это правда, по-французски про жизнь не поговоришь.

ЛЫСОВ. Мы здесь работали как ломовые кони.

ВЕРА. Я чувствовала, как она пыталась с каждым из нас войти в контакт, и ни в ком не находила участия. Все как обезумели!

НИКИТА. Таковы правила погружения.

ВЕРА./Никите/ Вы по этим правилам хотя бы на десять дней должны были стать ее другом, но куда там.../передразнивает/ Ах, мадам, ох, мадам...

АЛЕКСЕЙ./сидит опустив голову и помешивает в чашке чай/ Зря вы так.

ВЕРА. Не бренчите ложкой! Вы тоже кроме этой дурочки мадемуазель Клодин никого не замечали.

АЛЕКСЕЙ./тихо/ Ну вас-то я замечал.

ВЕРА. Подождите, она еще преподнесет вам пилюлю. Фальшивая насквозь!

ЛЫСОВ./начальственным тоном/ По какому собственно праву..?

ВЕРА. Поберегите этот тон для вашей фиктивной жены! У меня одно право я такая же чокнутая, как вы все! Парижане... Je voudrais du caviar. /уходит/

АЛЕКСЕЙ. /невесело/ На чистом парижском языке это означает, что мадам Жанна "не прочь черной икры".

Картина третья.

Чистый, прибранный, пустой холл. По лестнице медленно спускается Анна. В комнату входит Вера.

АННА./подходит к Вере/ Как хорошо, что ты одна.

ВЕРА. Вся компания на кухне. Я там устроила сцену, наговорила всякого вздору. Немного легче стало. Когда же, наконец, начнется этот опрос свидетелей...или кто мы там?

АННА. Когда она умерла?

ВЕРА. Утром, часов в десять или около того. Мы до последней минуты не понимали, чем это может кончиться.

АННА. А вчера вечером что здесь было?

ВЕРА. Пир горой и танцы.

АННА. Она обо мне ничего не говорила?

ВЕРА. А что она могла говорить?

АННА. Понимаешь, это в некотором смысле Евина дача. Я узнала об этом только вчера.

ВЕРА. Ты у Евы сняла дачу? Как же ты узнала об этом только вчера?

В холл входит Никита и стоит в дверях незамеченный.

АННА. /устало/ Ни у кого я ничего не снимала. Это мой дом. Не смотри на меня так. Я нарочно сказала всем, что я его сняла. Мне как-то неловко было погружаться на собственной даче.

ВЕРА. Анюта, я ничего не понимаю.

АННА. Думаешь я понимаю? Одно мне ясно - если она покончила с собой, то это не без моего участия. Смешно...как в старой мелодраме./после паузы/ Вчера вечером Ева пришла ко мне, встала в дверях, смотрит на меня испытующе, а потом вежливо так говорит: "Неужели вы меня не узнали? Но имя-то мое..?" А какое имя? Она для меня мадам Лекер, писательница из Марселя. Потом как пелена с глаз - это же Ева!

ВЕРА. Ну Ева...И что?

АННА. Ева - первая жена Ефима.

ВЕРА. Твоего Ефима? Но ведь это было безумно давно!

АННА. Я вообще забыла, что она существует. Она и на похоронах не была. Не мудрено, что я ее не узнала. Мы виделись с ней всего один раз в жизни, она мне сказала одну единственную фразу, а вчера она как бы продолжила наш разговор, словно и не было этих двадцати лет: "Ну как, мадам, вы были счастливы все эти годы?" Она назвала меня "мадам", я уверена, без злого умысла, меня здесь все так называли, но в ее устах это "мадам" прозвучало обидно, почти оскорбительно.

ВЕРА. Не могла она никого оскорбить.

АННА. А мне захотелось выплеснуть ей в лицо всю правду, но язык к гортани прилип. Что-то я ей ответила - не помню, а дальше разговор пошел у нас странный, весь на подтексте. Она говорила о каких-то рукописях, просила какие-то книги, тут же извинялась. Потом стала уверять меня, что дача ей совсем не нужна, что она меня вполне понимает, и что, мол, кто ж еще хозяин дачи, как не Димка. А сама все движется по комнате: картинку поправит, стены погладит. Вот тут я разозлилась: "Это не вам решать, дрожайшая мадам Лекер!" А она спокойно так: "Разве Ефим не оставил завещания?"